Александр Левенбук: «В трудную минуту каждый чувствует себя евреем»
Легендарный ведущий не только поговорил о некогда самой популярной детской радиопрограмме, но и вспомнил об иных делах давным-давно минувших дней
Буквально накануне выхода в свет книжной «антологии» «Веселые уроки «Радионяни» — юбилейной (в этом году 50 лет с тех пор, как передача впервые вышла в свет) и самой полной — ее легендарный ведущий не только поговорил о некогда самой популярной детской радиопрограмме, но и вспомнил об иных делах давным-давно минувших дней, поразмышлял о временах, которые мы не выбирали и, конечно же, вспомнил и о тех immortels, без которых наша жизнь была бы скучной и серой.
С них-то, пожалуй, и начнем…
Hommage »бессмертным», вечным спутникам...
— Все проходит, как мы знаем еще со времен самого Экклезиаста…
— ...при этом еще и все уходят… но »бессмертные» остаются с нами. Остаются навсегда. Не сочти за пафос. Вот только что ушел и Юз Алешковский. Такая длинная жизнь, начавшаяся еще до войны… А ты знаешь, как он умел рассказывать!.. Так увлекательно, как никто другой не умел. Хотя из трех слов два были матом. Почему так?.. Да просто потому, что он следовал словам Анны Ахматовой о том, что мат — это часть русского языка. Но слова Юза, его эпитеты... они были изумительными, он умел их подбирать совершенно безупречно, безукоризненно, точнее было уже просто нельзя, просто невозможно. Он умел «найти слова», как сказал о нем Аркадий Хайт. А лучшее у него — повесть «Карусель». Мы тоже ставили Юза в «Шаломе», но... недолго играли, зритель был недоволен критикой Сталина — вот так. И таких зрителей много… А Юз, ах, Юз, он был великий фантазер — обаятельный и мягкий... Ты знаешь, что он последние 20 лет жил в американском лесу, был счастлив, он все придумывал, все! — но в это нельзя было не поверить. Потому что Юз был великий сочинитель.
Юз Алешковский
— А Марина Голдовская!..
— Она — выдающийся режиссер была, совершенно уникальный мастер документального портрета и очаровательный скромный человек в жизни. И много-много лет тому назад она снимала гастроли Камерного еврейского музыкального театра в Европе и Америке, а я для театра ставил шоу «Тум-балалайка». Так мы познакомились. После чего, вместе с Хайтом, я носил камеру Марины — она была очень тяжелая.
Марина Голдовская
— Кстати, вчера было 20 лет без Сичкина, вы, кажется, дружили…
— Дружили — громко сказать, но много лет знали друг друга. А когда я впервые в Америке записывался на радио, то это тоже было вместе с Борей, после чего пили с ним кофе. Он был абсолютно уникален. Во-первых, он умел танцевать сидя, номер у него был с одноименным названием, а, кроме того — и это самое главное — он, ни разу не танцуя, рассказывал еще и истории собственного сочинения, полностью выдуманные, доводя при этом публику до гомерического — без преувеличения — хохота, так что иным вызывали скорую — правда! Однажды он, великий мастер розыгрыша, рассказал про то, как из Мавзолея вынесли Ленина и положили на его место Пахмутову...
— ...уже смешно...
— ...так в том и дело...
— Но кто позволял эдакую-то «фронду»?
— Ну это было в узком кругу, конечно. При этом Боря рассказывал все это — и всегда — с абсолютно невозмутимо-серьезным видом, не улыбался ни один мускул на лице.
— Такой «бэкграунд» — для невероятного успеха у женщин...
— А вот тут было так. Когда предлагали поехать к бабам, Боря неизменно отвечал: «Я своей Гале не изменяю». И вот тут-то ему напоминали про случай в Германии. «Так это потому, что я мстил», — отвечал Боря.
— Мне кажется, Борис Сичкин своим имиджем в жизни полностью «оправдывал» своего самого знаменитого экранного героя, Бубу Касторского, из «Неуловимых»...
— Буба был одессит, а Боря был киевлянин по рождению, хотя принять его за одессита было очень легко, потому что по душе своей он, конечно же, был безусловный одессит.
— Красавец, бонвиван и франт!
— Да не было тогда никаких франтов на нашей эстраде — вовсе не было! Интересный был внешне. Проходил любой кастинг путем танца, он же был прирожденный танцор, выступал даже в ансамбле Александрова. А когда его спрашивали: «Сколько длится ваш номер?», он отвечал: «Без аплодисментов — 4 минуты, а с аплодисментами — час сорок».
— А сел за фарцу?
— Да он вообще не был виноват и был оправдан, а судьи и прокуроры посрамлены и потеряли работу — знаменитая была история.
— А как же он на кооператив скопил, даже «народным» не был?
— Так выступал много. Тогда каждый выступал, сколько хотел, и из этого складывался доход. Днем — в колхозе, вечером — в Колонном зале... А умер так нелепо… не работал лифт в американском отеле, и Боря стал подниматься на высокий этаж. Дошел — и умер. Все-таки уже 80 лет ему было.
Это было, было…
— А кто больше всех зарабатывал?
— Кобзон, у него бывало по восемь концертов в день.
Иосиф Кобзон
— А сколько платили за номер?
— От 15 до 20 руб. по 60 в мес.
— За границу кто-то из эстрадных выезжал?
— Райкин, Пьеха, Брунов — лучший конферансье. Да и мы с Лившицем выезжали — в Латинскую Америку, в Африку.
— Где больше всего понравилось?
— В Венесуэле. Там очень ценили местных русских, а тетрациклин в аптеке, который у нас тогда только появился, там уже вышел из употребления. Но это было сорок лет назад.
— А как было на эстраде с пятой графой в паспорте?
— По большому счету, евреев не преследовали. Кроме Лапина на Гостелерадио, конечно, он там многим евреям перекрыл воздух. А нашей «Радионяне» — нет, потому что нас любили внуки Брежнева.
— Уехать вы не хотели?
— Нет. Хотя моя старшая сестра Инна уехала в США и стала там главным контролером вакцин и сывороток. Сейчас ей уже 96 лет.
— О многом она могла бы рассказать из эпохи довоенного времени...да и вы тоже можете...
— А я ничего не помню, я жил все время на даче в Малаховке и помню только, как приезжали мои дяди, вставали голые на тумбы и изображали статуи - было очень весело. А потом, во время войны, была эвакуация в Башкирию — и первая в жизни — и прекрасная — учительница, обычная женщина, но какая интеллигентная, строгая, какое имела воспитание — простая деревенская учительница. Я запомнил ее на всю жизнь И очень-очень ей благодарен.
Коллектив «Радионяни»: Николай Литвинов, Александр Лившиц, Александр Левенбук
Memoria
— А какое воспоминание самое яркое в вашей жизни?
— Эквадор. Огромный кинотеатр. Больше тысячи народу и в основном, почему-то, мужчины. И мы с Лившицем. Показывают «Скрипача на крыше» с Хаимом Тополем в главной роли. А он был лучший Тевье. И вот финал. Тевье предупрежден о погроме. Он совсем грустный, уходит, ведет свой фургон... И вдруг, на крыше сарая, скрипач играет всемирно знаменитое "Был бы я богатым..." И Тевье улыбается, он расцветает… И мелодия скрипача переходит в оглушительное tutti оркестра. И латиноамериканский зал поднялся и взорвался рыданием! Весь зал рыдал. Потому что в трудную минуту жизни каждый чувствует себя евреем...
Юз Алешковский: «Скучно не будет!»
За ним стоит его правда — личная, выстраданная правда, имевшая серьезные основания быть именно такой
Мария Якубовичмузыковед и культуролог
Эти слова открывают сайт писателя Юза Алешковского, автора культовых романов и повестей, детских книг, сценария кинофильма «Кыш и Двапортфеля». Это его слова. Он умер 21 марта на 93-м году жизни в Тампе, Флорида, США.
Я ни разу не литературовед. Могу сказать одно: мы, советские прекраснодушные мальчики и девочки, сначала довольно трудно воспринимали провокативные язык и стилистику Юза Алешковского в самиздате, дававшемся «на одну ночь». Но вместе с этим мы понимали, что за ним стоит его правда — личная, выстраданная правда, имевшая серьезные основания быть именно такой. И эту правду мы приняли и жили с нею довольно долго, до самого распада СССР.
Иосиф Хаимович Алешковский родился 21 сентября 1929 года в Красноярске. Отец, Хаим Иосифович, был интендантом, помначальника подвижного танко-ремонтного завода, участником Гражданской, советско-финляндской, Великой Отечественной, советско-японской войн.
Детское имя Юз станет потом псевдонимом. «...Успех сопутствовал мне буквально с момента зачатия родителями в Москве суровой зимой 1929 года. Слава богу, что я успел родиться в Сибири, в сентябре того же года, потому что это был год ужасного, уродливого Перелома, и мало ли что тогда могло произойти».
Через несколько лет они переехали в Москву. Из детского сада его исключили «вместе с одной девочкой за совершенно невинное и естественное изучение анатомии наших маленьких тел. Так что в школу я попал человеком, травмированным варварски-бездушной моралью тоталитарного общества». Школу он прогуливал, и потому его исключили в шестом классе. В 11 лет с отцом и его войсковой частью «превратился в оккупанта Латвии», в эвакуацию они уехали в Омск.
Балтийский флот
«Я был весельчаком, бездельником, лентяем, картежником, жуликом, хулиганом, негодяем, курильщиком, беспризорником, велосипедистом, футболистом, чревоугодником, хотя всегда помогал матери по дому, восторженно интересовался тайной деторождения и отношения полов, устройством Вселенной, происхождением видов растений и животных и природой социальных несправедливостей, а также успевал читать великие сочинения Пушкина, Дюма, Жюля Верна и Майн Рида. Может быть, именно поэтому я ни разу в жизни своей никого не продал и не предал. Хотя энное количество разных мелких пакостей и грешков успел, конечно, совершить».
Вернувшись в Москву, он пошёл в школу рабочей молодежи. Там и начал писать стихи — из любви к соседке по парте.
В 1947 году, в 18 лет, он был призван на флот, на Дальний Восток, но через два года вместе с матросами из шалости угнал машину секретаря крайкома и получил четыре года тюрьмы: «...Я совершил ничтожное, поверьте, уголовное преступление и успел попасть в лагеря до начала корейской войны».
После «ворошиловской» амнистии он работал шофером на целине, затем в тресте «Мосводопровод». «Начал печатать сначала отвратительные стишки, потом сносные рассказики для детей. Сочинял песенки, не ведая, что пара из них будет распеваться людьми с очистительным смехом и грустью сердечной».
Первая детская книга, «Два билета на электричку», вышла в свет в 1964 году. Первый телефильм по его сценарию, «Чернобурая лиса», — в 1968-м.
Официально он считался детским писателем и сценаристом в кино и на телевидении, но известен был как автор-исполнитель собственных песен. «Песню о Сталине», написанную в 1959-м, в СССР не знал только тот, кто просто не хотел знать:
Товарищ Сталин, вы большой учёный –
В языкознаньи знаете вы толк,
А я простой советский заключённый,
И мне товарищ – серый брянский волк.
Андрей Битов считал, что именно с «этой вершины» началась творческая биография Алешковского. Бродский — что Алешковский слышал русский язык, как Моцарт». И еще — он же: «Перефразируя известное высказывание о гоголевской шинели, об Алешковском можно сказать, что он вышел из тюремного ватника».
«...Я успел познакомиться с уличным матом гораздо раньше, к сожалению, чем со сказками братьев Гримм».
Написав совершенно по содержанию отличные от детских книги «Николай Николаевич», «Маскировка», «Кенгуру», «Рука», он пришел к выводу, что тучи сгущаются. За произведения, опубликованные за границей, можно было уехать в ссылку, как Бродский, или получить срок, как Синявский и Даниэль.
Даже я помню, как мы поминали диссидентов, обсуждали самиздат и учили иврит на кухнях, закрыв телефон подушкой.
С Андреем Битовым перед эмиграцией (1979)
И, конечно, после публикации текстов своих «лагерных» песен в самиздатовском неподцензурном альманахе «Метрополь», Юзу пришлось эмигрировать: в 1979 году, вместе с женой и пасынком, уехать по существовавшей тогда схеме через Австрию в США.
«Тогда уехал Василий Аксенов, вскоре разрешение на выезд получил и отец, — говорит сын Юза, Алексей Алешковский. — Тогда отъезд, как в том анекдоте, “хоть тушкой, хоть чучелом”, был редкой удачей (люди годами сидели “в отказе”), с родными и друзьями расставались навсегда, а гипотетическая будущая встреча казалась несбыточной мечтой. ...Выбравшие свободу доктора наук становились таксистами или уборщицами, как князья и дочери камергеров “первой волны”. Сегодня <...> главная проблема — получить за границей деньги от квартиросъемщиков, и для возвращения нужно не стоять на коленях в советском посольстве, а просто купить билет».
Тем не менее возвращаться, как Солженицын, Юз Алешковский не собирался, — «...но мир уже был открыт, и он постоянно приезжал сюда, иногда по паре раз в году. Последние лет двадцать он жил с любимой женой практически в лесу, был там счастлив».
С сыном Алексеем (2004)
Мы стали взрослее, опытнее, мы полагали, что стали понимать исторические процессы — и как же замечательно было читать написанные уже после отъезда и прекрасно издаваемые его книги и ощущать так хорошо знакомую беспримесную радость от каждого его слова.
Скучно не было никогда. Никому.
Фото: сайт Юза Алешковского