Дина Рубина: о русском языке, 90-х и отъезде из России
Иногда внуки говорят: «баба, хочу картощка»
Писательница Дина Рубина в эксклюзивном интервью Anews рассказала о своих чувствах после переезда в Израиль в 1990 году, а также о том, как провела самоизоляцию. Помимо этого, прозаик поделилась мнением о неформальной лексике в литературе и рассказала, что думает о переменах, происходящих с русским языком.
О самоизоляции
Как говорит мой французский переводчик и писатель Ив Готье: «Я 30 лет не знал, что это так называется». Особенно это касается прозаика, который должен написать 1500 страниц, например, трилогию. Он должен сидеть дома, сосредоточившись, и писать, писать, писать. Так что самоизоляция для человека, который привык работать изо дня в день, не оказалась удручающей.
Хотя должна вам сказать, что это не совсем полный рабочий день. Давайте будем откровенны: все-таки присутствует в воздухе некая напряженность. Ведь впервые за всю историю эта новость, пандемия, оказалась общепланетарной. Даже Вторая мировая война - как она отзывалась, например, в Лиме? Вряд ли они слишком много об этом думали. А сейчас пандемия в первых строках любой новостной ленты.
Что касается работы писателя, здесь все очень просто. Пьешь кофе, в восемь утра ты за компьютером - и работаешь, сколько хватает сил. Раньше, бывало, и с пяти утра сидела за компьютером. Это сейчас в моем возрасте продуктивность несколько падает, скажем так. Раньше я работала как бешеная и успевала очень много. Но это просто в моем характере. У меня был очень строгий папа, такой деспот, и он всегда мне кричал «работай, негр!» - вроде это слова песни?
О вдохновении
Существует ли вдохновение? Безусловно, существует приток адреналина, существует некое удовольствие от написанного. То, что представляют обычно вдохновением, некой музой, которая, трепеща крылышками, сидит где-то на плече и диктует писателю - это все полная чепуха.
А вот когда у вас есть кусок текста, который вы написали вчера и он вам нравится, и вы видите, что нужно еще подправить, и тогда это будет вообще замечательно… А на следующий день видите, что это безусловная удача… вот тогда - вдохновение. Это всегда толкает дальше в работе. Продуктивная работа способствует продуктивной работе. Чудес не бывает. Невозможно, чтобы вы валяли дурака, и вдруг на вас нашло вдохновение.
Что делать, если не пишется? Помните, как Бунин выходил из этого состояния? Он говорил: сиди и пиши: «Иван Бунин, Иван Бунин». Не могу сказать, что я сажусь и пишу «Дина Рубина, Дина Рубина». Конечно, нет. Вы знаете, у писателей большое хозяйство - как на большой животноводческой ферме. Надо и «курям», как говорила моя бабушка, проса засыпать, и коровку подоить - хозяйство большое. И если что-то не идет - посмотри, там ведь надо еще написать анонс к чему-то, надо написать подкаст (у меня идут подкасты каждую субботу, так и называются: «Дина Рубина. По субботам»). И я понимаю: хочется - не хочется, а надо, во-первых, смотреть, что есть интересного в мире. А во-вторых, надо сесть и написать. Вы знаете, я плохо представляю себе время, когда мне не хотелось бы работать или нечего было бы делать.
О наблюдении за Россией после переезда в Израиль
Это были очень разные 30 лет (Дина Рубина переехала в Израиль в 1990 году, прим. ред.). Начало 90-х - время голодное и злое. Дело не в том, что оно было голодное, а в том, что оно было неприютное, злое, агрессивное, тоскливое. В 1993 году я вернулась в Россию, приехала на книжную ярмарку, наведалась в свой любимый Ботанический сад, куда мы с семьей ходили гулять каждую субботу и воскресенье. Это была такая теплая волна возвращения. К тому же я вернулась в Россию своими книгами: в 1993 году уже была в «Новом мире» напечатана повесть «Во вратах твоих», и жизнь как-то повернулась к писателю более светлой, улыбчивой стороной.
В 2000 году я приехала в Россию и три года поработала в одной израильской организации, это было прекрасное время. В начале 2000-х казалось, что Россия идет в очень яркое, широкое будущее. Это было увлекательно. В 2003 году я закончила эту работу и вернулась в Израиль. И дальше все происходило постепенно. С одной стороны, я стала издаваться в «Эксмо», стали выходить мои книги, я гораздо плотнее стала общаться с читателем…
Какие изменения? Знаете, ведь очень трудно, приехав на 5-7, даже на 15 дней в Россию, почувствовать на своей шкуре то, что чувствуете вы изо дня в день. Когда вы живете, когда вы спускаетесь в метро, когда вы чувствуете, скажем, увеличивающуюся агрессивность или, наоборот, не чувствуете… А когда я приезжаю и меня издательство словно ватой окутывает, меня везут, ставят на сцену, я что-то говорю - это совсем другое. Но с недавнего времени мы с мужем стали наезжать в Подмосковье. И это большая радость! И иногда мы там по две недели проводим. Свой последний роман «Наполеонов обоз» я там заканчивала. И это очень радует душу, природа, озеро, лес… Наконец я окунаюсь в российскую природу.
Много чего в России происходит, это гигантское пространство. И то, что происходит в Екатеринбурге - совсем не то же самое, что происходит в Самаре. Я всегда с огромным интересом смотрю ленту новостей. У меня есть две болевые ленты новостей, которые я смотрю всегда: это Россия и Израиль.
Было ли сожаление после переезда?
30 лет - очень длинная жизнь и разные периоды. Ведь что такое эмиграция? Периоды ужаса, когда ты сначала летишь в пропасть, где нет дна. Ты даже не знаешь, с какой силой тебя сейчас шарахнет. Вот тебя бьет о какой-то утес, который ты пролетаешь, и ты думаешь - ну все, хуже, больнее быть уже не может. Но нет! Ты дальше летишь. Оказывается, пропасть еще более глубокая. Или наоборот - выглядывает солнце, и ты вдруг получаешь какой-то гонорар, и понимаешь, что жизнь не так плоха.
В последние годы я издаюсь очень много, есть и литературные премии, и читатели и так далее. И когда ты уже душевно, корнями, представлением о том, что такое свободный мир, вросла в другую страну, то сожаление настигает тебя все реже.
О том, как оставаться русским писателем, живя в другой стране
Мне это стоило колоссальной жертвы. Я отсекла от себя все языки, какие могла бы выучить. Я обладаю таким попугайским качеством: например, приезжая в Италию, уже недели через две начинаю говорить фразами - очень быстро схватываю. Понятно, что я должна была бы блестяще выучить иврит, но я этого не сделала. И не потому, что не смогла. В это нужно было погружаться очень серьезно, как многие люди погружались. Я этого не сделала ради чистоты своего инструмента, своего языка.
Я живу в пространстве русского языка и никакого другого. Правда, по пятницам ко мне приходят внуки, которые говорят только на иврите. Но иногда они говорят «баба, хочу картощка». И приходится жарить картошечку.
Язык сохраняется у писателя только в абсолютном огранении и охранении. Ну и потом в последние лет 20 интернет дает нам возможность погрузиться в любую сценку, в любую лекцию, в любую компанию, в любую свару и так далее.
Об общении с российскими таксистами
Таксисты - это мои основные поставщики совершенно замечательных историй. Причем с ними бывают и стычки тоже, бывают очень интересные разговоры, бывает какое-то несогласие, мы спорим, мы возражаем друг другу. Но я никогда не довожу до агрессии в споре, потому что мне интересно, что человек говорит. Я умею слышать и я умею слушать - это профессиональное качество любого писателя. Но даже если мы в чем-то не согласны, когда он подвозит меня уже к какому-то месту, например, к книжному магазину «Москва», то обычно спрашивает: а вы когда назад поедете? И предлагает: запишите мой номер, я с удовольствием поеду и мы как раз доспорим.
Мне всегда это очень приятно. Знаете, я люблю вот этот простой говор, я люблю акценты. Я и могу изобразить любой акцент, я же выросла среди акцентов. Я выросла в таком дворе - разных говоров, так что мне легко общаться с людьми.
Об отношении к тому, что происходит с русским языком
Меня это приводит в бешенство, в ужас. Когда я слышу бесконечный набор англицизмов, когда почему-то встреча с писателем называется «автограф-сессия»… Все эти менеджеры, мерчендайзеры, органайзеры - черт побери! Я недавно гуляла по Праге, которую очень люблю, и обратила внимание, что театр там называется «дивадло», хотя театр - международное слово. Нет, «дивадло» - там, где дивятся. А машина - «возидло», потому что она возит. Так почему же чехи не переняли все эти англицизмы? Почему они так охраняют свой язык? Может быть, потому что их не так уж и много? Или, может быть, они его больше любят, чем мы?
Я боюсь показаться старой брюзгой. Язык развивается всегда, но в последнее время он стал таким более закрученным в пружину, более коротким, обрубленным, агрессивным, упругим… Вполне возможно, что это некий путь, по которому двинется русский язык. Может быть филология и прочие языковые материи вытрут о нас ноги, и пойдут дальше. Вернее, вы пойдете дальше, вы, молодежь. Может быть, вы постепенно начнете говорить на английском языке, возможно, это так и нужно. Но мне, человеку, создающему фразы, строки, страницы на русском языке, все это очень больно наблюдать.
О неформальной лексике - зачем она нужна?
Это один из самых сложных вопросов. Я только, так сказать, оправдаюсь, что у меня есть детская книжка, на которую никогда не цепляли этот значок 18+. И у меня есть ранние рассказы, написанные в глубоко советский период, где мне просто не позволили бы вставить ни одно правдивое слово из неформального слоя лексики.
Понимаете, в художественном произведении не бывает случайных слов. То есть мы говорим о художественном произведении, отмеченным абсолютным качеством, о талантливой литературе. А талантливая литература предполагает художественную правду. Что такое художественная правда? Это не правда жизни, это нечто другое. Это то самое верю-не верю Станиславского. Вспомните, как Михаил Светлов говорил: вот, читаю у Шекспира: «Входит тень отца Гамлета» - верю! Советский писатель пишет: «Вошла учительница в класс» - не верю! О чем это говорит?
Понимаете, существует художественная правда. И когда открывается дверь, и входит не учительница в класс, а экскаваторщик – к себе домой, а начинает говорить как учительница… А он, экскаваторщик, обнаруживает дома своего балбеса девятиклассника, который принес ему такой дневник, что его надо пороть или сказать ему пару слов.
Возможно, он не скажет слова, которые говорит, сидя за рулем экскаватора. Но он скажет что-то другое, тоже весьма недвусмысленное. Ну а если я его изображаю за рулем экскаватора на стройке - как я его должна изображать? Поэтому мы говорим о художественной правде. Тогда, когда какое-то слово необходимо, я считаю, что оно должно украсить речь. Что такое мастерство писателя? Это нужное слово в нужном месте.
Полную версию интервью смотрите ниже.
Источник: ANews
Писатель Иличевский рассказал о пандемии в Израиле: «Вторая волна – реальность»
На Земле Обетованной сохраняется тревожная обстановка
Лауреат «Русского Букера» и «Большой книги», поэт, писатель Александр Иличевский с 2013 года живёт в Израиле, где работает в отделении радиотерапии госпиталя Хаддаса в Иерусалиме. Однако это не мешает ему создавать новую прозу. Его роман «Чертёж Ньютона» оказался финалистом «Большой книги» 2020 года. В интервью «МК» Иличевский рассказал о второй волне пандемии, отношениях науки и религии, метафизике нефти и понятии дома.
- Сегодня многие говорят о грядущей второй волне вируса. Как обстоит ситуация в Израиле?
- Ситуация в Израиле тревожная. Вторая волна – это реальность. Сейчас статистика показывает, что число заболевших на каждый день вновь сравнялось с теми данными, что имелись в первую волну в ее худший период. Министерство здравоохранения вновь бьет тревогу – карантинные меры ужесточаются. Например, у нас на работе запрещено находиться больше пяти человек в комнате, а с начала следующей недели ожидается резкое увеличение больных пожилого возраста, то есть тех, кому потребуются аппараты искусственной вентиляции легких. Это даст огромную нагрузку на работу госпиталей в целом, на работу реанимационных отделений в первую очередь, конечно. Так что покой нам только снился.
- Вы работаете в отделении радиотерапии. Как для вас прошли эти месяцы пандемии?
– Госпиталь – это то место, где люди должны находиться в безопасности, и здесь соблюдается полный карантин: никто не слоняется без дела, все в масках, перчатках, на входе охрана измеряет температуру. Сами больные должны соблюдать карантинные меры, а это уже зависит от сознательности всего общества. Онкологические больные – люди часто с ослабленным иммунитетом и организмом, даже если они не получали в недавнем прошлом тяжелое лечение, как, например, некоторые виды химиотерапии и облучения. Поэтому опасность увеличивается многократно для всех. Нас ждут, увы, новые приключения в отношении карантина, и мы к этому готовимся в полной мере. Не уверен, что можно предугадать, как будет развиваться ситуация, но очевидно, что она на глазах ухудшается и ничего хорошего будущее не предвещает. Поживем – увидим. Как говорится, человек не блоха – ко всему привыкнет.
- Вообще врачи стали, пожалуй, главными героями нынешнего времени. Насколько, на ваш взгляд, это может отразиться в будущей литературе?
- Литературе свойственно подражать и обновлять жизнь, задавать ей новые рельсы, рассматривать различные модели поведения и на их примере, на примере их обкатки решать, как именно можно оптимально изменить течение жизни, чтобы адаптироваться лучше к тому, что происходит. Вне всякого сомнения, новые обстоятельства отразятся на тематике того, что будет написано. Пандемия слишком серьезное событие для человечества, чтобы литература обошла ее вниманием в новое время. Очевидно, новые герои будут часто носить медицинскую форму. Медицина – один из главных гуманитарных аспектов существования цивилизации, она основывается на базовых этических принципах, выработанных человечеством, и, конечно, будет продолжать играть важнейшую роль в области человеческих взаимоотношений, которые обострила пандемия и выставила на передний план.
- В романе «Чертёж Ньютона» вы пытаетесь в каком-то смысле примирить науку и религию. Насколько это возможно в современных условиях?
- Я не то что пытаюсь примирить науку и религию, а хотя бы наметить пути выхода из того клинча, в котором они оказались. Это моя давняя мечта и довольно долго я думал о проблемах современности под этим углом. Религия не может развиваться дальше без того, чтобы не рассматривать физические аспекты происхождения вселенной, а метафизика сознания все больше ставит в тупик развитие науки. Скажем, то обстоятельство, что наши знания о далекой вселенной намного превосходят знания о том, что нам ближе всего – знания об устройстве мозга, – должно нас привести в состояние глубокого размышления о том, что же такое вселенная. Сложность науки, особенно математики, стала таковой, что уже превышает способности человеческого мозга. То есть становится все более очевидно, что наука о вселенной – это, прежде всего, наука о человеке – и, грубо говоря, без знания о глубинном устройстве человека, нам не обойтись при изучении того, например, как устроены звезды. А знания о человеке не могут быть полными без решения определенных метафизических аспектов его существования. Ведь что такое метафизика? Это наука о первоначальной природе реальности, мира и бытия как такового. Иными словами, устройство звезд, гравитационных волн, и так далее – зависит от знаний о происхождении жизни на земле, от того, как устроен человек. А разве последнее можно решить без учета феномена веры? Вселенная – это лишь кем-то рассказанная история. Вселенная в каком-то смысле сочинена, ибо все в ней – это слова: и ДНК, и числа. А разве может существовать рассказ без веры в те слова, которыми он создан? И еще. Очень вероятно, что эволюцию жизни на земле следует рассматривать в более глубокой перспективе, чем это делалось раньше. То есть с момента Большого Взрыва, с самого момента возникновения вселенной. Иными словами, вселенная возникла для того, чтобы был возможен человек, а не планеты, и устройство мозга, души, если хотите, имеет непосредственное отношение к устройству звезд и белков. Вот, примерно, такие вопросы волнуют главного героя романа, физика по профессии.
- Часть действия романа происходит в Иерусалиме. Для каждого, наверное, кто бывал в этом городе, он значит нечто особенное. А что для вас Иерусалим?
- «Что для тебя Иерусалим? — спросил великого полководца Саладдина в конце переговоров король Балдуин. — Ничто, — мгновенно ответил тот и, вскочив на прянувшую лошадь, обернулся: — Ничто — и весь мир». Лукавая ухмылка, с какой произнесены были эти слова, до сих пор тлеет над городом. Иерусалим затмевает камни собственных руин и новостроек, проступая над холмами в золоте заката. Какой еще город был столько раз уничтожен? Жителей какого города столько раз вырезали после успешной осады? Разрушение какого еще города означало смерть целой цивилизации? Вавилон, Ассирия, греки, римляне, персы, крестоносцы, сарацины, турки, англичане — весь мир хоть раз поднимал пыль Иудеи до небес, пыль, прибивавшуюся к земле вскоре кровью. Не для каждого Иерусалим полон Богом. Не для каждого он Им раскален. Нет ничего проще, чем увидеть в этом городе груду камней, разложенных по крутым склонам. Но и человек тоже — с виду — плоть и прах, и только; поверить в его божественное происхождение — труд сознания.
- Вы выпускник знаменитого физтеха. Известен спор физиков и лириков. Вы себя к какому разряду могли бы отнести?
- Я в себе это разделение давно уже не различаю. В двенадцать лет я поступил в заочную физико-техническую школу при МФТИ, потом – в интернат Колмогорова, потом в МФТИ. В институте поступил в теоретическую группу академика Льва Петровича Горькова при Институте теоретической физики имени Ландау в Черноголовке. Мне как ученому не слишком повезло: интерес к науке стал убывать по мере нарастания интереса к литературе. Когда люди создают научные модели и «сон разума» отражает реально существующие свойства мироздания, это кажется совершенно невообразимым. Первое, что приходит в голову: если человек создан по образу и подобию Творца, есть обратная связь, и Вселенная отражается в нашем разуме. Литература, на самом деле, та же теория. Создавая модель мироздания в виде художественного произведения, мы точно так же (или очень похоже) «вскрываем» в данном произведении какие-то фундаментальные законы. Если повезет. По большому счету, я бы не разделял физиков и лириков. Если человек занимается развитием цивилизации, он должен изучить фундаментальную науку, а уже потом переходить к гуманитарным областям. Примат науки очевиден, и Бога в ней порой больше, чем в любой другой области. Нынче наступает пора ортодоксального модернизма – в том понимании, что все сферы человеческой деятельности должны включать достижения науки.
- В романе «Матисс» бывший аспирант Физико-технического института Леонид Королев, становится бродягой. А в какой степени вам присуще ощущение бездомности?
- Мне лично понятие дома очень важно. Не менее важно, чем его, дома, отсутствие. В каком-то смысле детство – мой дом. Это слишком большая тема. Мы все родом из детства. Это связано еще и с физиологией, с тем, как устроен наш мозг. Именно к семи годам он достигает максимального своего развития и отпечаток того, что мы собой представляли в это время, мы проносим через всю нашу жизнь. Недавно я прочел замечательную книгу Владимира Губайловского о том, как устроена цивилизация сквозь призму механизма работы мозга. Это поразительная книга, написанная столь же увлекательно, сколь и глубоко. Если говорить коротко, наши творческие способности и наш мозг – настоящий Бога дар, все в мозге устроено столь таинственно и сложно, что не удивительно, почему о его природе часто сложней говорить, чем о природе устройства вселенной. Иными словами, наше сознание – это наш дом. И бездомность – это то, как мы способны порой отделиться от самих себя. Если человек сознает себя – у него уже есть ощущение дома, он уже не бездомный. Мой герой в «Матиссе» как раз проводит эксперимент над собой в этом отношении, понимая, что мир и сознание соединяются в понятие дома с помощью работы над собой, а не в результате покупки недвижимости.
- Вы как-то заметили, что в романе «Перс» вас среди прочего интересовала метафизика нефти, как вы её понимаете?
- Роль нефти необычайно высока в жизни человека. Будь мы древними людьми, у нас непременно бы возникло божество нефти. Весь апокалиптический ХХ век был связан с нефтью, питался нефтью. Я родился в нефтеносном Азербайджане и нефть для меня обладает универсальным значением. Нефть для меня – предмет разносторонней рефлексии. Она задает параметры особого опыта становления. Оно начинается с семейной истории, но постепенно распространяется на историю XX века и далее – к биологическому истоку жизни и метафизическому истоку бытия. В моем первом романе нефть становится источником «медитации» о прошлом нашей семьи, о том, как и что происходило с моим прадедом, покинувшим свою жену и дочь, чтобы исчезнуть на территории США в 1920 году. Роман «Перс» делает движение «медитации о нефти» еще более разветвленным. Поток мотивов в романе – от Стеньки Разина до баронов Ротшильдов, от Хлебникова до Пруста – распадается на множество рукавов, каждый из которых возвращается к своему истоку – к глубинам беспамятства, чьей материей выступает нефть. Нефть впадает в беспамятство, как Волга в Каспийское море, на берегах которого разворачиваются нефтяные метаморфозы романа. Нефть была выбрана мной как символ беспамятства: никто не знает механизма происхождения нефти, она хранит жизни миллионолетий, нефть содержит все топливо этих миллионолетий. Выходит так, что беспамятство, его геологический перегной, дает могучий источник энергии, которой питается цивилизация, ее могущество.
- География в ваших книгах очень обширна: Россия, Израиль, Америка, Азербайджан, Центральная Азия. Есть ли у вас самое любимое место на земле?
- Любимое место – Таруса, Калужская область. Высокий берег Оки, речной изгиб, купола церкви Святого Петра, облачное, торжественное и немного печальное небо… Мое сознание неотделимо от этого ландшафта.
Александр Трегубов
Источник: Московский комсомолец