Долгая дорога домой: почему известный в Казахстане кинематографист вернулся из Израиля
Почему Игорь Гонопольский вернулся с Земли Обетованной?
Ровно 5 лет назад известный кинематографист Игорь Гонопольский, эмигрировавший до этого в Израиль, вернулся в Казахстан. Прорвался, как он говорит, домой.
Арест, суд, депортация
– Мне это было очень нелегко сделать, я в своей жизни очень редко занимался какими-то административными вещами, – рассказывает режиссер. – В кино и театре для решения оргвопросов есть директор фильма и администратор. Когда подал документы в связи с болезнью на ПМЖ в Израиль, мне помогали уехать другие люди. То, что я не очень люблю заниматься бумагами, – это моя беда, а не достоинство. Поэтому и получилась такая большая опопупея с возвращением домой. То одного не хватает, то другого, то какую-то бумажку я прочел, но не так понял, и меня арестовали, даже судили, а потом лишили права просить на ближайшие годы вид на жительство. Сложная была, скажем так, жизнячка после возвращения.
– Это в Казахстане вас арестовали?
– Здесь, на границе. Дело в том, что я получил годовую мультивизу в казахстанском посольстве в Израиле. Там всё было написано на английском, а я этот язык не очень хорошо знаю, а и знал бы, то ничего бы не понял. Я вообще много чего не понимаю в этой жизни. Поехал в нашу миграционную полицию возле Никольского базара спрашивать, что мне делать дальше, а там отфутболили: “Идите отсюда, у вас написано, что виза на год”. Я не поверил им, поэтому ездил туда еще пару раз, и каждый раз отмахивались, типа – не мешай работать.
Потом мне надо было поехать в Израиль к брату на день рождения. В Алматинском аэропорту сказали, что я нарушил миграционные законы, и арестовали. Оказывается, по этой мультивизе я каждые 3 месяца должен был выезжать из Казахстана, а через день мог снова въехать на следующие 3 месяца. Таких, как я, нарушителей миграционного закона набралось в суде человек 12–15.
Я оплатил штраф, и меня депортировали в Израиль как нарушителя миграционного режима.
А здесь, в Алматы, у меня остались студенты. И мне хотелось их выучить, а им, может быть, – чтобы их учил именно я. Короче говоря, мне надо было находиться в Казахстане, и не было бы счастья, да несчастье помогло. Раньше вообще нельзя было находиться здесь с израильским паспортом – если летел куда-то транзитом, то и лети себе дальше. А потом сделали так, что израильтянам можно было находиться в Казахстане месяц без визы, а россиянам – вообще 3 месяца, потом выехать и снова въехать. Ну, в общем, я стал ездить каждый месяц на границу. Один раз в Бишкек к кыргызским кинематографистам, другой раз – в Новосибирск на один день. Короче, год я прожил весело. Потом снова стал собирать документы для получения вида на жительство, но у меня заканчивался израильский паспорт, и я занервничал. Уже подумывал написать письмо Президенту Казахстана, чтобы мне сделали поблажку.
– Чтобы вам вернули гражданство?
– В Казахстане нет двойного гражданства, вот в чем проблема. Я просто хотел, чтобы мне, законопослушному человеку, который здесь родился, учился, сделал фильмы, замеченные на международных фестивалях, дали вид на жительство. Вот такой у меня был вопль души, но потом как-то всё само по себе устаканилось. Я получил его на 5 лет, а израильский паспорт, оказалось, можно поменять и здесь, в Казахстане.
Кинотараканы
– И чем вы заняты сейчас?
– Без своей профессии, без кино и театра я не могу. Сейчас у меня выпускники, 12 человек – и все такие разные. Общее у них одно – кинотараканы в голове. Вместе думаем, как будем защищаться.
Параллельно все эти 5 лет меня не покидала мечта – сделать фильм об уникальном скульпторе Исааке Иткинде.
Многие из тех, кто его знал, оказались в Израиле. Это художник Миша Рапопорт, поэтесса Светлана Штейнруд (Аксенова), Иосиф Львович Маляр, бывший собкор АПН. И, самое главное, я нашел в Израиле ученицу Иткинда – Юлию Сегаль.
В Москве я был у жены Домбровского – Клары Файзуллаевны. С ней связана последняя работа Иткинда. Это очень красивая история. Однажды Домбровские в гостях у Иткинда увидели какие-то скомканные бумаги. Спросили: что это такое? А скульптор ответил, что хотел сделать работу “Иткинд на том свете”, но не получилось. Юрий Домбровский забрал их с собой, а Клара Файзуллаевна спустя время их восстановила. Это были папье-маше для изготовления отливки из металла. Она же и сделала бронзовую маску Иткинда с двумя ягнятами вокруг шеи. Когда Клара спросила, что это означает, скульптор сказал, что будет рад, если из него на том свете получатся такие вот утробные ягнята. Сейчас эта маска находится в ее московской квартире.
Когда я вернулся в Алматы, стал искал могилу Иткинда. Чудом нашел ее. Она находится на алматинском Центральном кладбище, там же, рядом с Исааком Яковлевичем, похоронен его сын: на маленькой плите написано – Яков Исаакович Иткинд. На большом памятнике тоже когда-то была табличка, но она то ли отклеилась, то ли, если она была медная, то ее оторвали. Я заказал заново и теперь уже прикрепил ее как следует.
В феврале был у сына Александра Лазаревича Жовтиса, своего учителя, у которого учился, когда был студентом филологического факультета КазГУ. Он тоже дружил с Иткиндом. Тот подарил ему несколько своих работ. Есть совершенно удивительные скульптуры – голова Владимира Ильича Ленина, старого казаха, который первый раз получает пенсию.
Археолог-реставратор Крым Алтынбеков показал домик, в котором жил Иткинд в последние годы. Его он получил, когда вдруг в Алма-Ату захотела приехать на встречу с ним какая-то иностранная делегация, а он жил в какой-то халупе в ужасных условиях.
Второй мой проект – готовлю книжку “Эйзенштейн в Алма-Ате. Послесловие”.Эту идею я подсмотрел у своего приятеля – Ермека Турсунова. После каждого своего фильма он выпускает книжку, где помещает сценарий, фото со съемок, рассказывает об интересных эпизодах и т. д. А я когда-то снял фильм “Эйзенштейн в Алма-Ате”. Он прошел по многим фестивалям, его купила библиотека Конгресса США, потому что это имя – знаковое для кинематографистов всего мира. Кстати, у меня там, в Конгрессе, два фильма. Еще один – “Сцены у фонтана” – об аварии на нефтяных промыслах Тенгиза.
Когда собирал материал про Эйзенштейна, я сумел сохранить все черновики, где осталось много такого, что не вошло в 34-минутный фильм. Там есть, к примеру, запись с первым с Казахстане пиротехником Еленой Белоконь, которая работала с Сергеем Эйзенштейном в фильме “Иван Грозный”. Она показывала мне, где в Алма-Ате снималось взятие Казани, рассказала, как первый раз зарядила пушку, а гильза пролетела над головой Эйзенштейна.
Думал выложить в Интернет, но потом меня жаба задушила. Вышел на специалиста по творчеству Эйзенштейна, российского киноведа Наума Клеймана, и по его совету расшифровал и отпечатал все свои многочасовые съемки. С этой книгой меня поддерживает руководство университета “Туран”, оно обещает помочь с ее изданием. Это очень важно – знать, откуда ты родом, кто был до тебя и кто помог тебе стать тем, кто ты есть сегодня. А то время, когда здесь работал великий режиссер, можно считать детством киностудии “Казахфильм”.
Любимая родина-уродина
– Возвращаясь к теме эмиграции. Что бы вы сказали о ней сейчас?
– Я бы сказал – где родился, там и сгодился. Когда молодежь зеленая уезжает, вернее, ее увозят туда, то это понятно. Они быстренько перенимают местный менталитет, и для них родиной становится место пребывания. Мои дети тоже уехали, их еще школьниками увезла за границу моя вторая жена. Они все сейчас при деле. Сын окончил Берлинскую киношколу и снимает там, дочь – архитектурный в Лондоне, она тоже работает в Германии. Старший сын – известный в Барнауле врач-психиатр, он пошел по стопам деда – профессора Маркса Гонопольского. Внуки тоже там, в Германии. Правда, один из них, Иннокентий, с казахстанским паспортом болтается. Ему, талантливому парню, музыканту и композитору, никак не дают германское гражданство.
Но люди очень сильно в годах напрасно надеются, что их душа примет новую родину. Единственный человек, который достаточно комфортно чувствовал себя в Израиле, – это мой отец. Папа сумел, уехав туда, создать Дом ученых для выходцев из Казахстана, написать и издать несколько книг. Но он – уникальный человек, работа родилась раньше него, и талант то же самое. А многие другие чувствовали себя на исторической родине так, словно попали на Луну. Их никто не знает, они никого не знают. И начинается ностальгия! Я вот уезжал. И что там?
“Да-да! Всё замечательно! – сказали мне в Израиле. – У нас есть программа по репатриантам, вам купят такую камеру, которую вы хотите, и вы будете снимать кино. Работайте! Пожалуйста!”. И… хрен вам. Я там прожил 3 года.
Уехал бы раньше, но не мог: я должен был проводить отца в последний путь – положить его рядом с мамой. После его смерти мне там стало совсем нечего делать. За всю неделю одна задача – сходить на базар, купить продукты, приготовить обед, съесть его, а потом не знать, куда себя деть. Да, я там познакомился где-то с кем-то, но все разговоры шли от пуза – что вчера ел, что сегодня видел, попробовал и будешь есть.
У меня оператор мой любимый – Гена Попов. Он уехал в Канаду в свое время, но у него была цель – ради будущего двоих своих сыновей. Но ему пришлось сменить профессию. Правда, он один или два фильма снял. Его приглашали москвичи, приезжал в Алматы, тоже что-то снимал, а потом – всё, до свидания, любимая профессия. Сейчас занимается отделкой, у него своя фирма, рукастый и головастый человек, он сумел подняться. Периодически мы с ним разговариваем, я ему рассказываю, чем занимаюсь, и он стонет: “Ну позови меня! Ну давай я приеду и поработаю хотя бы ассистентом у тебя”.
– Что такое родина? Это историческая родина, откуда родом дальние-дальние предки, или то место, где ты родился?
– Сложно однозначно ответить на этот вопрос. Слово "родина" мы говорим вразброс, обзываем ее уродиной, цепляем всякие другие эпитеты. Но когда она есть, и человек с ней в хороших отношениях, то много чего можно сделать. Полноценная жизнь для многих – это работа. Для меня этой работы там, на исторической родине, не могло появиться. Но не снимать кино или не ставить спектакли в театре я не могу, а еще мне надо кому-то что-то отдавать, моя чаша профессионального опыта переполнена. Поэтому я сейчас с диким удовольствием вожусь со студентами.
Когда вернулся в Алматы, то самым большим кайфом было то, что я знаю название улиц. Пойду по этой, поверну налево и окажусь там, где жил когда-то, а там я первый раз поцеловал девушку, здесь учился. Это кажется, что мелочь: подумаешь, я знаю, как пройти на проспект Абая, чтобы попасть в Театр имени Лермонтова. На самом деле – это наша жизнь, где люди говорят на одном языке, понимают грусть, боль или, наоборот, радость друг друга. Что-то в окружающей жизни, может быть, плохо, но я понимаю ее менталитет, традиции и еще что-то.
Родина – это как родные руки, которые тебя согревают. Чужая жизнь в чужой стране – хорошая, но не наша.
“Лехаим!” – как говорят в Израиле. Будем жить дальше, но своей жизнью.
Виктория Исакова: «Я — Москва с ее внутренней наглой энергией»
«Энергия этого города меня возбуждает и заставляет двигаться по жизни дальше»
За два десятилетия Виктория Исакова сыграла в самых громких сериалах, от «Оттепели» до «Эпидемии», и фильмах, от «Охоты на пиранью» до «Ученика». За последние месяцы на экран вышли сразу два фильма с ее участием — «Человек из Подольска» и «Кто-нибудь видел мою девчонку?». Обладательница премий «Чайка», «Золотой орел» и «Триумф» рассказала Ольге Ципенюк о поступлении в театральный вопреки воле отца, увольнении из МХАТа, возрастных ролях после сорока, страхе перед фестивальной публикой и о том, почему целых два года не могла получить нагрудный знак и грамоту заслуженной артистки Российской Федерации.
В фильме «Человек из Подольска», довольно страшном, на мой взгляд, ты говоришь несчастному запуганному существу: «Ваша девушка — она для вас Подольск, а я для вас — Амстердам». Сама Виктория Исакова — это какой город?
Я — Москва с ее внутренней наглой энергией. Москва, на мой взгляд, очень наглая. В этом городе ты можешь выжить, только будучи таким же, пусть это не самое симпатичное слово.
В чем состоит московская наглость?
Она как танк с зарядом, который, наверное, в критической ситуации может уничтожить и наших, и ваших. Но энергия этого города меня возбуждает и заставляет двигаться по жизни дальше.
Приехав с семьей в 12 лет из Дагестана, ты оказалась в самом сердце Москвы. Сразу возникла связь с городом?
Я пошла в школу на углу Среднего и Большого Кисловского переулков, практически напротив театра Маяковского. Школа была с углубленным изучением английского, я ни хрена не понимала, так что только училась и училась — бесконечные репетиторы, почти по каждому предмету. И только лет в пятнадцать, наверное, поняла, где нахожусь. Вокруг обнаружились люди, ставшие к тому моменту друзьями. А за углом, то есть практически на моей же улице, обнаружилась Российская академия театрального искусства. Что, в общем, и предопределило дальнейшую жизнь.
Как родители отреагировали на выбор актерской профессии?
С папой я не разговаривала до окончания института. То есть он со мной не разговаривал.
Для тебя это было травматично?
Когда я сказала, что поступила в театральный, папа отреагировал примерно так: «В этой профессии — только бл*ди. К тому же, скорее всего, у тебя нет таланта. Придешь еще умолять, чтобы мы тебе помогали материально». Я сказала: «Не приду». И ушла. Это было абсолютное бунтарство, чистое «я докажу». Мы с девочками сняли квартиру, мама, само собой, тайком от папы мне подсовывала все что можно — деньги, котлетки… Я окончила Школу-студию МХАТ, осталась работать в театре. В первый свой театральный сезон играла Нину Заречную в «Чайке». Было много рецензий, и папа что-то про меня прочел. Купил билет, пришел на спектакль и после него произнес фразу вроде «Ну что сказать?». Типа «беру свои слова обратно».
Яочень сильный человек. И в некотором роде всегда центр, люди собираются вокруг меня.
Мой папа — дико талантливый человек, он пишет стихи, он музыкален, у него абсолютный слух и очень мощная актерская природа. Так что, наверное, своим выбором профессии я закрыла все его дырявые гештальты. После «Чайки» они с мамой посмотрели «Лесную песню», тоже один из первых моих спектаклей. И опять что-то такое он мне сказал, что стало понятно — смирился. Дальше у нас уже проблем не возникало.
Ты простила неверие в тебя?
Знаешь, там было много другого, что нужно прощать. Мы, дети, копаемся в этом всю жизнь. Так что дай бог нашим родителям долгих лет, чтобы нам успеть со всем разобраться. Как любой ребенок, я считаю, что здесь меня недооценили, здесь недопоняли, здесь не поддержали и так далее. Но стараюсь с этим жить, не делать из этого каждодневной проблемы.
В одном из интервью ты говорила, что росла в представлении роли женщины как домохозяйки — слабой, безответной, стоящей у плиты.
Да, но думаю, что в результате здесь не слабость моя, а сила. В этом смысле я умею хитрить, нахожу правильный баланс. Хотя всем понятно, что я очень сильный человек. И в некотором роде всегда центр. Так было с самой юности: не то что я ориентируюсь на людей вокруг и думаю, за кого бы зацепиться, нет. Центр — это я, люди собираются вокруг меня.
Тебе везло или ты вгрызалась в жизнь с московской наглостью?
И вгрызалась, и, наверное, везло. Не «наверное», а везло: я поступила в театральный институт к лучшим педагогам — повезло, что в этот год набирали именно они. Дальше повезло, что меня оставили во МХАТе. Дальше не повезло, потому что из МХАТа меня уволили.
За что?
Наверное, были причины, но мне они не известны. То есть после лучшего театра страны я оказалась безработной. Но практически сразу перешла к Роману Ефимовичу Козаку в театр Пушкина, ставший моим домом. Потом появился «Гоголь-центр», Кирилл Серебренников. Опять повезло? Да. Но я ведь не просто, не знаю, лежала на пляже, и вдруг мне повезло.
Твоя профессия бесконечно зависима от чужого выбора. От ситуации, когда тебя рассматривают, как лошадь на ярмарке: зубы, ноги, грудь, морщины. «А вот на крупном плане у нее, пожалуй, вяловатые подмышки… » Как такое пережить и не свихнуться?
Это длинная история, успеваешь привыкнуть ко всем вариантам.
Вариантов-то всего два: выбрали тебя или не выбрали.
Не-не, вариантов на самом деле много. Ты можешь всю жизнь работать в театре и не сниматься в кино. Таких артистов много, и это блистательные артисты. Можешь немножко работать в театре и немножко сниматься. А когда ты супервостребован, тебя не очень пугает, выбрали или не выбрали. Не сюда позовут — так туда, выбираешь уже ты. Я никогда не чувствовала этой зависимости. Скорее, всегда ощущала рефлексию: «Не выбирают? Значит, я не талантлива». Вот это ужасно. По сей день завидую тем, кто не сомневается в своих способностях. Таких людей очень много. Мои же самые большие проблемы вовсе не в том, выбрали меня или нет. Это постоянный разговор с собой: «Тем ли ты занимаешься?»
Двадцать лет в профессии — и ты до сих пор задаешься этим вопросом?
Да. Вот сейчас сижу полгода без интересных предложений в кино и думаю, что постарела, что меня ждут возрастные роли.
Это ведь страх каждой актрисы…
Страх, скорее, в переходе из одной категории в другую. Я с удовольствием буду играть возрастные роли. Просто может оказаться, что для одних ты уже слишком взрослая, для других еще слишком молодая — и все: застреваешь в такой вилке, где ролей для тебя нет.
Ну вилка не вечна: через год-два тут обвиснет, там провалится…
Да-да, появится нужное количество морщин, и все будет нормально. (Смеется.)
Но у тебя есть еще театр.
Это мое главное счастье. Я не просто говорю: «Ладно, черт с ним, с кино, на крайний случай у меня есть театр». От него я действительно зависима: от репетиционного процесса, от выхода на сцену, от зрителя, от того, что ему отдаю и что получаю взамен. Но, честно говоря, было время, когда я думала: «Буду-ка работать в кино, там и деньги, и слава». Потому что театр — это абсолютно изнуряющая и очень плохо оплачиваемая работа.
У тебя есть близкие подруги среди актрис?
Ммм… Что-то я надолго задумалась — значит, нету. У меня вообще близких подруг раз-два и обчелся. Актриса есть. Одна.
Приходилось пробоваться с ней на одну и ту же роль?
Не приходилось. Она очень талантлива и успешна, но нет, как-то ни одной из нас не случалось быть выбранной вместо второй, если ты об этом. Я вообще по-другому устроена, нет у меня этой проблемы, что выберут другую. У меня, скорее, другие вопросы. Я где? В авторском, интеллектуальном кино или в коммерческом? У меня в отличие от многих нет такого: «Ой ну, коммерческое». И вот я жду, когда меня в него позовут. А зовут, вижу — неинтересно. Не понимаю законов. Видимо, нужно придумывать и реализовывать что-то самой, чтобы все совпало.
Опыт креативного продюсера в сериале Анны Меликян «Нежность» к этому подтолкнул?
Подтолкнул, конечно. В какой-то момент я почувствовала, что хочу прекрасной легкой комедии. Смотрю «Красотку» с Джулией Робертс, и когда Ричард Гир поднимается на балкон с цветами — улыбаюсь как дура. Тысячу раз буду смотреть — тысячу раз буду улыбаться. Так что в какой-то момент я захотела сказку про вот такую возрастную Золушку, свою ровесницу. Мы ведь все в свои сто пятьдесят лет чувствуем себя девочками, и эта Елена Ивановна тоже девочка, абсолютная. Аня Меликян изначально не очень хотела в это кидаться, но я ее уговорила.
Могла бы, как многие артисты, сказать: «Ой, да я сама сниму!» Но этот опыт меня никак не привлекает.
Без Ани, без ее таланта ничего бы не состоялось. Помог и мой актерский опыт: быстро реагировать, слышать режиссера. Только в этом случае можно снимать в день по 10–12 минут коротких сцен с кучей переездов и переодеваний.
Этот опыт как-то подстегнул твои режиссерские амбиции?
Никаких режиссерских амбиций у меня нет. Если я и хочу попробовать владеть процессом, то только как продюсер. Мой кинематографический стаж уже таков, что я знаю, куда поставить камеру. Могла бы, как многие артисты, сказать: «Ой, да я сама сниму!» Но этот опыт меня никак не привлекает. Я работала с настоящими, большими режиссерами, которые создают целый мир — ты в него входишь и просто там живешь. Не чувствую в себе такого потенциала, а просто куда-то поставить камеру мне не интересно.
Что ты почувствовала, когда критики обрушились на фильм «Кто-нибудь видел мою девчонку?»?
На «Кинотавре» такое случается из года в год. Вообще я считаю, что зритель «Кинотавра» — тяжелый и фальшивый, хотя мы сами этот зритель и есть. Вроде как там собираются люди, которые адски любят кино и друг друга, а по сути… «Сейчас я тебя сцапаю, потому что ты сделал говно. А говно ты сделал, потому что мне так кажется». Самый тяжелый зал, когда-либо мною виденный. Я туда приезжаю на три дня, работаю и уезжаю, не смотрю ни свои картины, ни чужие. Что касается конкретно фильма «Кто-нибудь видел мою девчонку?», я отчасти понимаю, что слава бежала впереди этой картины, что у кого-то были другие ожидания. Но не до такой же степени! И вообще всех этих смотров и конкурсов я побаиваюсь. К ним много вопросов. Но как-то стыдно об этом говорить. Как будто признаешься, что тебе совсем не нравится шедевр, который признали все.
Приведешь пример?
На последнем «Кинотавре» приз за лучшую мужскую роль получил артист из фильма «Китобой». Прекрасный фильм, прекрасный парень. В хорошей режиссерской работе появился мальчик, который с огромной вероятностью больше никогда нигде не появится. Он как природа, как небо, как дерево. С этим можно соревноваться? Вот стоит дерево, и ты хочешь его переиграть. Встанешь вот так, руки растопыришь вот так, листики на себя повесишь, но не сыграешь лучше настоящего дерева. Примерно такая это роль. То есть главный актерский приз ушел фактически к явлению природы — прекрасному, но именно явлению природы. Это как смотришь на дождь и думаешь: «Господи, как прекрасно льется вода!» Но нельзя воде вручить приз: красиво литься не ее заслуга, она просто не умеет ничего другого.
Такие призы девальвируют нашу профессию, вот что страшно. На этом «Кинотавре» были потрясающие актерские работы, а приз вручили мальчику, которого режиссер прекрасно вплел в свое кружево. Вот я: бьюсь от картины к картине, пытаюсь выскользнуть из своих штанишек, смотрю, что нового можно сделать. Способна ли вообще на новое или буду тиражировать себя бесконечно? Каждый раз, когда появляется возможность сделать то, чего не делала раньше, я за нее хватаюсь, и мне не важно, какие это принесет дивиденды. Важен шанс уйти от себя, хотя бы чуть-чуть. А, оказывается, это на хер никому не нужно. Просто вспомни, что был когда-то деревом, и будь им.
Незадолго до Нового года было объявлено, что ты стала заслуженной артисткой Российской Федерации. Но ведь произошло это давно — около двух лет назад. Чем вызван такой перерыв между присвоением звания и вручением самих регалий?
Я просто не забирала нагрудный знак и грамоту. Постоянно были какие-то причины, мешающие это сделать.
Ждала смены министра?
Просто Ольга Любимова симпатичная. И все с чистого листа.
Источник: Москвич Mag