Эмиль Кроткий: зубастый сатирик
Эмиль за словом в карман не лез и язык за зубами не держал
С ним обращались, как с запасным колесом автомобиля: считали необходимым, но держали позади.
Это написал мастер короткой фразы, чьи перлы печатал знаменитый сатирический журнал. О ком он это? О безымянном знакомом или о себе?
«Под чем мне подписываться? Под двумя строчками?! Совершенно невозможно»! — сетовал у Ильфа и Петрова в «12-и стульях» остряк по профессии Авессалом Изнуренков. Его прообразом и послужил автор высказывания, поставленного в качестве эпиграфа.
Речь — об Эмиле Кротком.
Вообще то его звали Эммануил Яковлевич Герман. Отец Эммануила Яковлевича был известным в Одесской губернии адвокатом. 26 декабря 1892 года этот почтенный, важный господин от счастья себя не помнил — у него родился сын! Сын!
Детство мальчика прошло в Каменце-Подольском. Ребёнок обладал отменной памятью, много читал и легко пересказывал прочитанное. Имелась ещё одна любопытная черта. Если юный Герман встречался с несправедливостью, подлостью, если кого-то обижали на его глазах, он не лез немедленно в драку, но на ходу сочинял такие пару строчек про обидчика, что последний предпочёл бы получить «оскорбление действием», а не дразнилку, которую потом распевали все на улице.
Когда маме Эммануила приходилось выслушивать жалобы родителей, чьи чада пали жертвами мальчишеского остроумия, та широко распахивала глаза и с недоумением произносила:
— Вы что-то путаете! Мой Эмик такой кроткий!
Так и родился псевдоним — Эмиль Кроткий. Им подписывались фельетоны, сатирические рассказы и стихи, бичевавшие всяческие недостатки. Лирику Эммануил Яковлевич издавал под своей настоящей фамилией:
На монументе — накрест меч и лира,
Над невской ширью — стройный ряд дворцов.
И за стеной — властитель полу-мира,
Игрушка нервных женщин и льстецов.
Первая публикация была сатирической и появилась в одесском журнале «Крокодил» в 1911 году. Автору едва сравнялось 19 лет.
Материалы Эмиля заметил сам Горький, и пригласил молодого журналиста в столицу Империи. Эммануил Яковлевич печатается в горьковской «Новой Жизни» и у смешившего всю читавшую Россию Аверченко, в его «Сатириконе».
— Да какой же он кроткий! — говаривал, посмеиваясь, «буревестник революции», просматривая очередные перлы сатиры от Эмиля— Ещё какой зубастый!
«Лифтер был настойчив, но и лифт умел постоять за себя.
Человек с постоянным адресом: его хата всегда с краю.
Будь прост, но не слишком! Простейшее - амеба»!
За бурные двадцатые, пока шла гражданская война и строилось государство Советов, Кроткий успел поработать в Харькове, пожил в качестве корреспондента в Европе и, наконец, осел в Москве.
Непоседливый сатирик освоил краткие формы общения не только с читателем, но и с советским чиновничьим аппаратом. Эмиль за словом в карман не лез и язык за зубами не держал:
На собачьей выставке висели рядом плакаты: «Собака--друг человека!» и «Остерегайтесь собак»!
Даже выступая на собрании первым, он присоединялся к предыдущему оратору.
И большие мерзавцы были когда-то маленькими.
Такие строки своего постоянного автора публиковал пользовавшийся огромной популярностью и авторитетом столичный литературно-художественный иллюстрированный сатирический журнал «Крокодил».
Как-то рядом с его стихами на редакционной стенгазете появилась кривая карандашная надпись: «Мели, Эмиля, Твоя нидиля»!
Газету испортила писательница и журналист Вера Инбер, решившая таким образом свести с Кротким давние счёты по поводу язвительной эпиграммы. Эмиль видел, как она работала карандашом, но ничего не сказал и вслед за мстительной женщиной отправился на совещание. Когда заседание закончилось, писатели вышли в коридор и раздался их дружный смех. На газетном листе появился ответ Кроткого:
«Типично дамская манера —
И не умно, и не остро,
Сие писала Инбер Вера,
Из Чайки выдернув перо»!
(Было широко известно, что у гражданки Инбер сложились весьма близкие отношения с номенклатурным работником по фамилии Чайка).
Острота высказываний, бивших новоявленных бюрократов не в бровь, а в глаз, наплодила Кроткому множество недругов. В начале 30-ых кто-то из них отправил донос в ОГПУ — дескать небезызвестный Кроткий не только протаскивает в советскую прессу злобные нападки на ответственных товарищей, но и пускает в «несознательную часть народа» контрреволюционные анекдоты!
И «Крокодил» не посмел оскалить свои зубы в защиту создававшего ему славу пера.
Эмиля каким-то образом пристегнули к делу Эрдмана и Масса, сценаристов «Весёлых ребят». В итоге – 3 года ссылки в городок Алтайского края Камень-на-Оби, поражение в правах и запрет на проживание в Ленинграде и Москве.
И во внезапной ссылке он продолжал шутить – трудился в местной прессе и писал друзьям:
«Мне инкриминировали написание антисоветской басни. Что ж, впервые в жизни я получил сразу и гонорар, и авторские за чьё-то чужое произведение. Время идёт, и я напоминаю себе, что выходные дни тоже засчитываются в срок жизни».
После ссылки жил в Можайске. Встретившись с «однодельцем» Николаем Эрдманом, тоже возвратившимся из мест не столь отдаленных, обнял его, лукаво усмехнувшись, произнёс:
– Хорошо посидели!
Во время войны был эвакуирован в Астрахань и там до 1944 года вносил посильный вклад в борьбу с фашистами, редактировал сатирический отдел «Прямой наводкой» в областной газете.
После войны Эммануилу Яковлевичу разрешили вернуться в Москву, и он вновь стал постоянным автором «Крокодила». Многие веселившие людей подписи под карикатурами Бориса Ефимова придумал именно сатирик Кроткий.
Он и в пожилом возрасте не потерял былой хватки в искусстве отвечать словесным отточенным выпадом на всякий вызов.
– Как вам удаётся выдумывать там много прекрасных острот? – выпытывала любознательная молодёжь.
– Ну, надо внимательно смотреть на жизнь…
– Так мы смотрим!
– Смотрят все, а видят лишь некоторые. А потом я тренируюсь на себе…
Тут Эммануил Яковлевич доставал блокнотик и зачитывал:
«От волос у меня осталась только расческа. Впрочем, лысина – лучшее средство от седины. Вижу очень плохо. Одним глазом ничего не вижу, другим вижу пустяки. Сплю в очках, чтобы лучше видеть сны. Ростом, пожалуй, рискнул бы соперничать только с Наполеоном, да и то с уверенностью, что проиграю. Зубы держу в стакане с водой, но они всё равно не растут»…
Он пришёл в этот мир зимой и покинул его в зимнюю пору, 10 февраля 1963 года.
Кроткий жил тогда в коммуналке в Дегтярном переулке.
«В коммунальной квартире просыпаются не от шума, а от внезапно наступившей тишины»!
Комната его была маленькой и напоминала собой пенал. Эмиль лежал на кровати маленький и беспомощный, но, как всегда, приветливый и улыбающийся. К нему то и дело заглядывали соседи, души не чаявшие в Эмманулие Яковлевиче за его покладистость, незлобливость и умение улаживать всяческие споры. Ходили по коридору на цыпочках. Соседи были готовы помочь во всём – но что они могли? У Кроткого очень болело сердце, а врач запаздывал.
Наконец скорая увезла поэта и сатирика в больницу.
Завывашая сирена, казалось, повторяет одну и ту же фразу кроткого насмешника:
«И шутники умирают всерьёз»!
P.S.
Эмиль Кроткий был близко знаком со многими литераторами, дружил с Сергеем Есениным и с Корнеем Чуковским.
Когда началась борьба с «чуковщиной» в литературе, и хотели запретить сказку «Крокоди», он был одним из немногих, кто выступил в защиту автора «Айболита» и «Бибигона» в дерзновенных стихах:
Ходила крокодила,
Пока не угодила
В опасные места
Газетного листа.
В критическом отделе
Зверюгу разглядели
И бросили вопрос:
— Что смотрит Наркомпрос?
На похоронах Кроткого собравшихся поразил огромный венок, на ленте которого было написано: «Незабвенному Эмилю Яковлевичу от всех соседей по квартире».
Читайте также
Все материалы рубрики
Короткометражный фильм, номинированный на «Оскар», основан на истории мальчика-партизана Второй мировой войны
Фильм «НАКАМ» вдохновлен историей убитого немцами Мотеле Шляйна, его скрипка уцелела как символ сопротивления, и на ней до сих пор играют.
Фильм «НАКАМ» вдохновлен историей убитого немцами Мотеле Шляйна, его скрипка уцелела как символ сопротивления, и на ней до сих пор играют.
В июне 1941 года нацисты прибыли в маленькое белорусское село Кармановка в поисках двух живших там еврейских семей. Шляйнов отправили в Освенцим. Гернштейнов убили на месте.
Единственным выжившим оказался 11-летний Мотеле (Мотале) Шляйн, который спрятался на чердаке. В мирное время он был «способным еврейским ребенком со скрипочкой» и в лес взял с собой только скрипку. Там он нашел группу еврейских партизан во главе с Моше («Дядей Мишей») Гильденманом, бежавшим из украинского гетто Корец со своим сыном Симхой (ровесником Мотеле) и несколькими товарищами.
Но Мотеле не дожил до победы. Он погиб в 14, когда его партизанский отряд попал под шквальный огонь.
История Шляйна послужила источником вдохновения для получасового фильма «НАКАМ», снятого Андреасом Кесслером. Мировая премьера фильма состоялась на 46-м Международном кинофестивале в Кливленде, где он получил награду как лучший короткометражный фильм. Он также попал в шорт-лист «Оскара».
«Накам» на иврите означает месть, и фильм – о том, как Шляйн ищет мести за убийство родителей и младшей сестры. (Не следует путать с группой «Накам» из 50 молодых людей, переживших Холокост, во главе с Аббой Ковнером – они стремились отомстить страшно, отравить шесть миллионов немцев, но потерпели неудачу).
«НАКАМ» – дипломный фильм 32-летнего Кесслера для получения степени магистра киноакадемии Баден-Вюртемберга. Он рассказал The Times of Israel, что начал думать о фильме около восьми лет назад, когда прочитал о реставрации скрипки Шляйна в рамках программы «Скрипки надежды».
Под руководством израильских скрипичных мастеров Амнона и Авшалома Вайнштейнов восстанавливаются и демонстрируются скрипки, альты и виолончели, сделанные до Второй мировой войны и принадлежавшие евреям, погибшим в Холокосте или пережившим его. На этих инструментах играют на международных концертах и мероприятиях, посвященных памяти жертв Холокоста.
Исследуя короткую героическую жизнь Шляйна, Кесслер наткнулся на историю, как тот взорвал ресторан в Овруче, в котором находились около 200 нацистских офицеров.
Шляйн, которого Моше Гильденман послал играть на скрипке на деревенской площади, «держа глаза и уши открытыми», был приглашен поиграть в местном ресторане.
«В ресторане Мотеле предстояло собеседование; там уже был музыкант, пожилой пианист, который выбрал для собеседования особенно сложное музыкальное произведение – «Менуэт» польского композитора 1930-х годов Игнаца Яна Падеревского, и потребовал, чтобы Мотеле сыграл», – написала Иветт Альт Миллер в статье о Шляйне. – Мотеле прекрасно исполнил произведение, и ему тут же предложили работу в ресторане. Это была замечательная удача для еврейских партизан, у которых теперь был человек, способный слушать, как нацисты разговаривают друг с другом. Но это было и невероятно опасно для Мотеле. Если его еврейское происхождение было бы раскрыто, его ждала бы смерть, а партизанскую общину – ликвидация».
Шляйн постепенно проносил в ресторан взрывчатку и прятал ее в подвале. Ему удалось взорвать здание, а самому спастись.
Этот рассказ является основным сюжетом 30-минутного фильма Кесслера с диалогами на русском, немецком, украинском и идише. «НАКАМ», созданный с бюджетом в 60 000 евро, десять дней снимался в сельской местности под Берлином. В составе актеров – талантливый подросток Антон Крымский; для роли Митке (Мотеле) ему пришлось учиться игре на скрипке.
Подходя к истории, Кесслер увидел возможность – исключительно в драматических целях! – добавить моральную дилемму.
«Я понял, что могу добавить, как Митке ради мести пожертвовал жизнью невинного друга, пианиста Егора», – рассказал Кесслер.
В фильме Митке изо всех сил пытается спасти Егора, придумывая предлоги, чтобы он покинул ресторан, в котором на момент взрыва присутствуют не только немцы, но и владелец, и его дочь.
«Там говорится то, во что я верю – а именно в то, что на войне не бывает победителей. Насилие порождает еще больше насилия и жестокости», – говорит Кесслер.
Peter Miklusz as Nazi officer Seeger in 'Nakam' (Filmakademie Baden-Württemberg / Leonard Caspari)
Фильм убедителен. Однако нет никаких исторических свидетельств того, что этот сюжет случился в жизни.
«Был Мотеле Шляйн, он играл на скрипке, занимался разведкой для партизан, и его убили. Это все, что мы точно знаем», – говорит Майкл Таль, директор отдела артефактов Яд ва-Шем.
По словам Таля, документальных подтверждений версии взрыва нет. Она существует только в воспоминаниях Моше Гильденмана, написанных на идиш и переданных его внуком Сефи Ханегби (сыном Симхи Гильденмана) в Яд ва-Шем вместе со скрипкой Шляйна.
Семья Гильденманов перед Второй мировой войной (Коллекции Яд ва-Шем / Фото предоставлены Сефи Ханегби и Зехава Шани)
Симха Гильденман после войны (Коллекция Яд Ва-Шем / Фото предоставлено Сефи Ханегби и Зехавой Шани)
«И с советской точки зрения такой результат партизанской войны был бы предметом гордости, но и в России нет никаких записей об этом», – говорит Таль.
Но память о Мотеле увековечена звуком его скрипки.
Гильденманы до конца войны сохраняли эту скрипку, даже когда они продолжили сражаться в составе Советской Армии. Они привезли ее с собой в свой новый дом в Израиле в начале 1950-х, а десятилетия спустя внук Моше Гильденмана Ханегби показал ее Амнону Вайнштейну, и тот нашел ее в хорошем состоянии.
Двадцать пять лет назад Ханегби подарил скрипку музею Яд ва-Шем в память обо всех талантливых детях, погибших во время Холокоста, но при условии, что на ней будут продолжать играть.
По словам Таля, скрипка извлекается из экспозиции музея не реже двух раз в год, чтобы на ней играли публично. В следующий раз на ней сыграют в Словении в Международный день памяти жертв Холокоста 27 января 2023 года.
Специальная книга путешествует вместе со скрипкой: в ней оставляют сообщения все, кто играл на этой скрипке, будь то подросток-ученик или известные музыканты, такие как Хагай Шахам, Шломо Минц и Давид Стронгин.
«История Мотеле Шляйна до сих пор трогает людей. Они до сих пор просят сыграть на его скрипке или послушать ее», – говорит Таль.
Перевод: Мария Якубович
Источник: timesofisrael.com