ФБР вернуло украденную нацистами у евреев картину Моне

Федеральное бюро расследований (ФБР) вернуло изъятую нацистами во время Второй мировой войны картину французского живописца Клода Моне потомкам владельцев. Об этом сообщается в СМИ со ссылкой на комиссию по украденным произведениям искусства в Европе.
Покидая Австрию в 1938 году еврейская пара, супруги Адальберт и Хильда Парлаги, поместили картину вместе с остальными вещами на склад-хранения судоходной компании. В 1940 году нацисты конфисковали их имущество. Украденная картина была продана на аукционе в 1941 году, после чего ее след затерялся. Семья все эти годы безуспешно искала картину.
ФБР вмешалось уже в 2021 году, после того как комиссия по украденному искусству обнаружила, что арт-дилер из Нового Орлеана продал картину частным коллекционерам. Новые владельцы, как сообщается, отдали картину добровольно, узнав ее историю. После улаживания необходимых формальностей пастель под названием Bord de Mer («Берег моря») получили внучки прежних владельцев. Поиск еще шести украденных у семьи нацистами произведений искусства продолжается.
Источник: jewish.ru
Сергей Шустицкий: «У меня всего один диплом»
В гостях у STMEGI TV актер, режиссер, телеведущий и композитор. И все это в одном лице

В гостях у STMEGI TV актер, режиссер, телеведущий и композитор. И все это в одном лице.
А.: Сергей, кто вы прежде всего — актер, телеведущий или композитор?
С.Ш.: Композитор. Во-первых, у меня всего один диплом — Московской консерватории. Актерской профессии я обучался сам в качестве вольного слушателя, но диплома актерского у меня нет. Но всякий раз, когда я делаю что‑то как актер или режиссер, и даже монтажер, я все равно думаю как музыкант. Я расставляю акценты, имею в виду какой‑то темпоритм, тональность и т.п. То есть я мыслю категориями музыкантскими.
К.: Мы с братом недавно просмотрели несколько итальянских сериалов и заметили, что музыку они используют только тогда, когда нужно подчеркнуть что‑то очень важное.
С.Ш.: Ну не они это придумали. Вы вспомните фильм «Живые и мертвые», где вообще музыки нет. Я считаю, что гениальное решение режиссерское—отказаться от музыки. Она доносится разве что из репродукторов. Вот этой музыки, которая помогает разжевать, — нет. То, что итальянцы не боятся обойтись без музыки, говорит о том, что в фильме работает что‑то другое—работает актер, работает художник, работает мизан‑ сцена, драматургия, и этого достаточно. А музыка — ее же очень часто используют как выручалочку. Сыграли что‑то неважно, недотянул оператор и т.д. Дадим-ка здесь мелодию послаще. От этого становится еще тошнее—мне, во всяком случае. Но я сейчас даже не о музыке хотел сказать, отвечая на ваш вопрос. Я имею в виду то, что, когда я работаю как режиссер или даже как актер, я выстраиваю роль по законам музыкальным и мыслю категориями музыкальными. Это не значит, что я применяю музыку.
А.: Если взять изображение, текст и музыку, что бы вы поставили на первое место?
С.Ш.: Без контекста вопрос не имеет смысла. Если я пишу музыку для кино, то я отталкиваюсь от картинки. Но для картинки исходная — сценарий. Главное — это то, что получается в результате.

А.: На факультете журналистики до сих пор идет спор: что важнее — картинка или звук? То, что читает автор на телевидении, или изображение, которое видят зрители. Мне, например, важнее звук, потому что я перестал смотреть, я слушаю.
С.Ш.: Вы сами уточнили контекст. Одно дело, когда мы говорим о кино, куда люди приходят и видят картинку, и другое дело — телевидение или интернет, когда вы включили и занимаетесь своими делами и только слушаете. В этом случае звук важнее.
К.: В каком году вы переехали с родителями в Ленинград?
С.Ш.: В 1964‑м. И на следующий год я пошел в школу, точнее, в хоровое училище, которое располагалось на Дворцовой площади, рядом с Певческим мостиком. Папа работал по соседству и увидел объявление о наборе мальчиков. Но я попросился жить в интернате. И это было замечательное время — двадцать четыре часа в атмосфере музыки, с друзьями, на выходные — домой. И даже когда папу перевели на работу в Москву, я изъявил желание остаться в интернате. И еще год я там находился. Там была абсолютно творческая атмосфера. Я, конечно же, организовал там театр. Как сейчас помню, услышал по радио спектакль «Слоненок» по Киплингу, и мне тут же захотелось воспроизвести его в интернате. Я собрал все цветы с подоконников, которые были, и сделал джунгли. Из подручных предметов смастерил кукол, и у меня получился кукольный спектакль. Распечатал билеты, раздал их всем учащимся и педагогам. Собрались человек шестьдесят. Отыграл спектакль и забыл расставить цветы по местам, за что меня «поставили под часы» — это было местом наказания в интернате.

А.: И через год вы вернулись в Москву к родителям?
С.Ш.: Да, я приехал на каникулы, они стали меня уговаривать остаться, ссылаясь на то, что они сильно соскучились. А я им говорю: «Ну как я останусь, когда у вас даже пианино нет?» На следующий день купили пианино и стали меня водить по разным учебным заведениям с тем, чтобы отдать куда‑нибудь на учебу в середине года. Хотели устроить меня в хоровое училище, на что я сказал, что после ленинградского училища в московское не пойду. Это такой снобизм питерский, я был ему немного подвержен. А случилось так, что я еще был простужен, это ведь было зимнее время, я приехал‑то на зимних каникулах. Обморозил пальцы, плохо слышал. Ну и в результате в методическом кабинете Московской консерватории родителям сказали: «Не мучайте ребенка, он профнепригоден». А я в училище был на хорошем счету. Они, конечно, удивились, а я понял, что в заведение типа ЦМШ при консерватории меня не возьмут. И тогда мы обратились в музыкальную школу имени И.О.Дунаевского, которая была рядом с домом в Серебряном Бору. Там меня прослушала Татьяна Николаевна Родионова, которая поначалу очень скептически отнеслась ко мне. А потом родители сказали, что я еще и сочиняю. И я сыграл свою пьесу, но уже более эмоционально, после чего она сказала: «Я этого мальчика беру». И она занималась со мной по 8–11 часов, помимо того времени, что я проводил с ней на уроках в музыкальной школе. Прожила она без пяти месяцев сто лет, и до последних дней у нее были ученики. Они приезжали к ней домой, и она, несмотря на сломанную шейку бедра, вставала и занималась с 3–5‑летними детьми. Жила она в маленькой однокомнатной квартире, рояль занимал половину ее комнаты.
История этого инструмента сложилась следующим образом. После ее ухода из жизни рояль достался племяннику, который живет в Питере. Он перевез его, отдал сумасшедшие деньги на реставрацию, и сегодня рояль радует тех, кто бывает в гостях у его семьи. Буквально пару месяцев назад я был с гастролями в Питере, пригласил племянника Татьяны Николаевны на мюзикл, после чего он пригласил меня к себе, и спустя много лет я вновь прикоснулся к этому инструменту и памяти о дорогом моему сердцу человеке.
К.: Сергей, спасибо за такую трогательную историю. Мы получили огромное удовольствие от нашей с вами встречи.
Беседовали Андрей и Кирилл ЭЙХФУСЫ
СПРАВКА
Сергей Шустицкий родился в 1958 году в Берлине (ГДР). Окончил Хоровое училище при Ленинградской капелле имени М. И. Глинки (1965) и Московскую государственную консерваторию им. Чайковского по классу композиции (1982). Был одним из авторов и актером популярной в 1980-е годы юмористической телепередачи «Веселые ребята», а также автором и ведущим многих выпусков «Утренней почты». Заслуженный артист РФ (2000).




