«Фрэнк Синатра арабского мира»
Салех и Дауд аль-Кувейти были по-настоящему знамениты в Ираке. С 1930 по 1950 годы они были звездами
Знаменитый израильский рок-музыкант представил 22 марта в Берлине вышедший в январе этого года диск «El Hajar» — новый проект группы «DUDU TASSA & THE KUWAITIS» («Дуду Тасса и Кувейтцы» https://www.the-kuwaitis.com/). Назначив концерт на вечер пятницы, организаторы, конечно же, понимали, что аудитория не будет состоять из ортодоксальных евреев, но зато билеты купят многие мусульмане, населяющие мультикультурную столицу Германии. Накануне выступления музыкант поговорил с корреспондентом Judische Allgemeine Катрин Рихтер о своих предках — «Кувейтских братьях» («Al-Kuwaiti Brothers»), о еврейской маме и о евреях в Ираке. В беседе участвовал сопродюсер проекта, известный израильский музыкант и диджей Нир Маймон.
— В документальном фильме Гили Гаона «Ирак-н-ролл» звучит фраза: иракцы счастливы только тогда, когда им грустно. Вы тоже так чувствуете?
Тасса: Да, безусловно. Мы должны как-то грустить.
— Но почему?
Тасса: Я тоже не знаю. Возможно, это что-то основополагающее. В старых песнях в начале всегда есть таксим (мелодичная музыкальная импровизация, которая обычно предшествует исполнению традиционной ближневосточной музыкальной композиции), где нужно представить плач с помощью инструментов. Или мавал, некий вид траурного пения (вокализ предшествующий основной песне). Это может тянуться в течение многих минут и только затем начинается собственно песня.
Маймон: Мы не знаем, откуда именно это пошло, но традиционная музыка всегда начинается таким образом.
— Вы изучали музыку своих дедушек — родного и двоюродного, «Кувейтских братьев» («Аль-Кувейти-бразерс»). Кто они были — эти двое?
Тасса: Они появились на свет в Кувейте и переехали в Багдад в 13 лет. Однажды они получили подарки от дяди, вернувшегося из поездки в Индию. Салех получил скрипку, а Дауд получил уд (восточный струнно-щипковый инструмент, предшественник европейской лютни). Так все и началось. Они играли музыку и писали к ней свои тексты.
— Вы пошли по музыкальным стопам своих дедов. Почему?
Тасса: Звуки музыки окружали меня с колыбели. Моя мама всегда пела и рассказывала о своем отце. И однажды наступил тот момент, когда я понял: я тоже хочу петь и сочинять.
— На протяжении долгих лет вы выпустили с вашей группой много альбомов, но это скорее был рок. Почему вдруг музыкальное ретро?
Тасса: После девяти успешных альбомов в Израиле я подумал, что сейчас самое время посвятить себя истории. Я был готов.
Маймон: Салех и Дауд аль-Кувейти были по-настоящему знамениты в Ираке. С 1930 по 1950 годы они были звездами. Они были Фрэнком Синатрой арабского мира. Они играли на стадионах и во дворцах, имели свои собственные клубы и помогали строить первую радиостанцию. Они играли для короля, Фейсал II любил их. Потом они переехали в Израиль, и все пошло по-другому. Никто не хотел слушать их музыку. (От переводчика: последнее утверждение вряд ли справедливо — именем «Кувейтских братьев» названа улица в Тель-Авиве).
— Как они это пережили после такой карьеры?
Маймон: Они были очень подавлены. Играть в основном приходилось на хафлах — семейных торжествах в иракско‐еврейской общине. Чтобы заработать на жизнь, они торговали яйцами на базаре. Это было трагедией для них, потому что они думали, что их музыка погибнет вместе с ними.
Тасса: Мой дедушка был так сильно потрясен этой переменой, что запретил всем членам семьи учиться пению или музыке на профессиональном уровне. Зарабатывать музыкой было немыслимо. Дети должны были приобрести другие профессии. И я был первый в семье, сделавший то, чего не хотели родители.
Маймон: Когда мать Дуду хотела стать певицей, ей не разрешили. Братья считали, что музыка им изменила
— Как отреагировала ваша мама, услышав, что вы хотите стать музыкантом?
— Она до сих пор постоянно сомневается, можно ли назвать это настоящей профессией.
Маймон: В начале документального фильма вы видите Дуду с матерью сидящими на скамейке, и она говорит ему: стать врачом, стать адвокатом... При этом нужно понимать, что к тому времени Дуду уже был очень известен в Израиле, и все у него было в порядке. Но она беспокоилась. Еврейская мама …
— Что вы знали о еврейской жизни в Ираке до того, как занялись музыкой своего деда?
Тасса: Не очень много. Я знал, что евреям стало трудно жить в Багдаде после 1947-1948 годов, и что мои предки совершили алию в 1951 году. Я не знал всех этих историй. Все, кто приезжали в Израиль, жили очень тяжело. Это, на самом деле, изменилось только в последние годы.
Маймон: В Багдаде евреи жили очень хорошо. Их высоко ценили. Но после смены режима начались преследования, поэтому они сбежали. В то время семья Дуду могла уехать в Австралию или Великобританию, но у них была мечта об Израиле. В конце концов, это было молодое государство и родина для евреев.
— Но все было не так просто. Многие евреи стыдились говорить по-арабски. Как же сегодня в Израиле обстоит с арабским языковым и культурным наследием?
Тасса: Сегодня все арабское в Израиле — это круто. Есть арабская музыка, рестораны…
Маймон: ...сегодня все ориентальное — круто. Но прежде все было по-другому. Люди хотели подражать Западу. Европейские евреи, прибывшие в Израиль, были лучше образованы по сравнению с нашими предками. Иоя бабушка, например, была обучена только готовке и работе по дому. А мой отец, чья семья приехала из Ливии, плохо относился к своему родному языку, ведь арабский был языком врага. Отношения между ашкеназами и мизрахим тогда были довольно напряженными.
— А сегодня они улучшились?
Тасса: Столь острых противоречий, как раньше, нет. В 70-х или 80-х это было некрасиво. Наши родители очень пострадали.
Маймон: Но, как сказал Дуду, сегодня все арабское довольно круто. Музыка…
Тасса: …часто поют на иврите, но музыка все же ближневосточная.
Маймон: Когда мы выпустили первый альбом на арабском, не было ещё ничего подобного. То есть, нужна была смелость, чтоб сделать это. Дуду уже был известным израильским певцом, и вдруг он захотел петь на арабском языке. Мы были немного озадачены и спросили себя: зачем ему это? Пой себе на иврите. Но это была мечта Дуду.
— Как публика отреагировала на это?
Тасса: Полным одобрением.
Маймон: Честно говоря, мы сами не знаем, почему наша музыка имеет такой успех. Первый альбом мы выпустили для друзей, для семей, этот проект шёл от сердца. Я так благодарен публике, что она слушает нашу музыку!
— Что несёт в себе песня мизрахи? Ее тексты считаются банальными по тематике: природа, любовь…
Тасса: Ну, восточные евреи никогда не были особенно богаты, не могли учиться и углубляться в науку. Поэтому их мысли обращены к якобы простым вещам.
— Наблюдается ли возрождение ориентальной музыки?
Маймон: Вот, мы возродили песни Салеха и Дауда аль-Кувейти. Мы популяризируем их наследие. Они были уверены, что их песни исчезнут вместе с ними. Мы обращаемся к их творчеству, работаем с ним, модифицируем его, хотим сделать его подходящим для, скажем так, западных ушей и для более молодой аудитории.
— Как вы думаете, Салех и Дауд аль-Кувейти пришли бы на ваши концерты?
Тасса: Я не думаю. Это для них слишком громко. Возможно, они бы послушали несколько песен, но после этого предпочли бы выйти в туалет.
— Тем не менее, вы уже пели на сцене со своей матерью.
— Все же это было необычно.
— Почему?
Тасса: Ну, на самом деле, не так просто привести свою мать на сцену, чтобы петь с ней. Кроме того, это меня безмерно напрягает. Я больше волнуюсь перед моей мамой, чем перед большой аудиторией.
Маймон. На первом шоу по этому проекту Дуду сказал: «Мама, теперь ты выйдешь на сцену. После того как ты так долго ждала этого, ты можешь, наконец, спеть песню». Мать Дуду работала в банке более сорока лет. Это было восхитительно, слушать, как они поют.
Перевод с немецкого Виктора Шапиро
Как письмо генсеку спасло поэта Пляцковского
Мы уезжать не собирались, но отцу перекрыли кислород, закрыли доступ на радио, на телевидение
О судьбе автора «Лады», «Морзянки», «Улыбки», от которой «станет всем светлей» и многих других известных взрослых и детских песен его дочь Наталья Пляцковская рассказывает журналисту Сергею Колмановскому.
Моя первая встреча с Пляцковским состоялась в буфете Дома композиторов, куда я зашёл с приятелем, чтобы запить сейчас уже забытую неприятность бутылкой болгарского коньячка «Плиска». Вдруг к нам подходит улыбчивый человек и говорит: «Ребята, можно принимать печаль близко к сердцу, но не принимайте “Плиску” к сердцу!» И всё. С его заразительностью достаточно было этого нехитрого каламбура, чтобы разогнать нашу грусть-тоску. Наверное, и вас, Наталья Михайловна, отец не раз заряжал своим оптимизмом…
Конечно. Например, когда должна была выйти первая пластинка с песнями на мои стихи, на фирме «Мелодия» меня заставили взять псевдоним. Так прямо и сказали: «Хватит нам еврейских фамилий». Я расстроилась ужасно. Я очень любила папу и его фамилию. И он меня безумно любил. И мои успехи и проблемы на этом поприще он глубоко переживал. И вот сидим мы с папой в его кабинете, оба не в лучшем настроении: ведь, кроме всего, непонятно, как этот псевдоним выдумать. А тут на папином столе лежит журнал под названием «Простор». Отец на него глянул, вдруг расплылся в улыбке и говорит: «А что? Наталья Просторова: просто и здОрово!» И мне подумалось тогда, что ведь это по существу девиз его творчества: писать предельно доступно, не поступаясь качеством стиха.
А сам Михаил Пляцковский сталкивался с антисемитизмом?
Смотря, какое столкновение вы имеете в виду. Я не помню, чтобы его притесняли или дискриминировали по этническому признаку. Конечно, каждой еврейской семье в этой жизни есть о чём поплакать. Мой папа родился в маленьком городке Рыково (ныне Енакиево Донецкой области). Его мама была родом из еврейского местечка Шпола. Во время войны её родная сестра, то есть папина тётя, не успела эвакуироваться, и немцы заживо закопали её с двумя маленькими детьми. Такое не забывается в поколениях. Но папа был интернационалистам, да и в кругу его многочисленных друзей-писателей, композиторов, артистов, антисемитизм был абсолютно чужеродным явлением. Однако в семье не без урода. Отца возненавидел один поэт — уж не знаю, с какой стати и по какому признаку. Будучи членом худсоветов, он десятки лет, как мог, вредил папе, а в середине 80-х годов написал, «куда надо», что Михаил Пляцковский собирается уехать в Израиль. Вот уж действительно правильно кто-то сказал: «Если забудешь, что ты еврей, тебе всё равно рано или поздно напомнят об этом!» Мы уезжать не собирались, но отцу перекрыли кислород, закрыли доступ на радио, на телевидение, да и всюду, где только было можно. Папа сильно нервничал и, наверное, из-за этого и заболел. Он ведь очень рано ушёл, в 55 лет. Но, слава Богу, Пляцковского ценили коллеги и друзья. Письмо в его защиту было написано самому генсеку Черненко, а подписали его такие авторитетные литераторы, как Евгений Евтушенко, Римма Казакова, Андрей Вознесенский, Белла Ахмадулина, Николай Добронравов. Подписала это письмо и Александра Пахмутова, и все его соавторы-композиторы. Песни Пляцковского снова стали звучать по радио и телевидению.
Помнится, когда Михаила Пляцковского вновь «открыли», он опять каламбурил: «Ура! Телевидение и радио снова пустились в пляЦ!» А каким образом жанр песни стал в творческой судьбе Михаила Спартаковича основным? Отец очень рано начал писать. Закончив школу, работал редактором в заводской многотиражке, затем поступил в Литературный институ, и, успешно закончив его, остался в столице. Здесь трудно заявить о себе провинциалу. Помог папин земляк, композитор Семён Заславский. Из любви к родному Енакиеву и из симпатии к первым литературным опытам отца, Семен предложил ему написать вместе несколько песен. Папа был очень музыкальным от природы. Поэтому песни и стали его любимым жанром. Сочиняя стихи, он всегда напевал их на какой-то свой мотив, которым иногда делился с композиторами, и кое-кто из них иногда не совсем отвергал папины мелодии. С Заславским был также написан мюзикл «Не бей девчонок!», долго не сходивший с подмостков Театра оперетты. Так определилась ещё одна сфера творчества отца. Из наиболее значительных его работ для музыкального театра назову «Бабий бунт» с Евгением Птичкиным. Этот мюзикл шёл по всей стране, кое-где его ставят и сейчас. Заславский познакомил папу с другими композиторами, их круг постепенно расширялся — от таких мастеров советской песни, как Фрадкин, Туликов, Колмановский, Богословский, Птичкин — до молодых, но уже известных: Добрынина, Антонова, Мартынова. Что касается исполнителей, то мне было бы легче перечислить не певших песни Пляцковского, только я таковых что-то не припоминаю. Поскольку поэтов почему-то знают меньше, чем композиторов, я позволю себе добавить к упомянутым вами ещё несколько известных песен на папины стихи: «Не повторяется такое никогда», «Крыша дома твоего», «Ягода-малина», «Дорога железная», «Чему учат в школе», «Если ты словечко скажешь мне».
Я не знаю, кто ещё из писателей прошлого века пришёл в литературу сразу после школы. Не жаловался ли Михаил Пляцковский на нехватку необходимого для поэта жизненного опыта?
Никогда. Отец жил очень активной жизнью и очень любил путешествовать — от Африки до БАМа, и этот жизненный опыт был весьма плодотворным. Не побывав на впечатлившем его Крайнем Севере, папа никогда не написал бы такие песни, как «Морзянка», «Амдерма», «Увезу тебя я в тундру». Опыт — опытом, но попробуй так написать о Севере, чтобы песню запел не один только Кола Бельды, но и практически все исполнители и ансамбли страны — от ВИА «Самоцветы» до Краснознаменного ансамбля песни и пляски Советской Армии. А главное, чтобы песню подхватил народ.
Начиная с оперетты «Не бей девчонок!», Михаил Пляцковский всю жизнь много писал для детей. Были ли эти стихи обращены прежде всего к вам?
Папа действительно всегда писал детские стихи, и не только для песен. У него много стихотворных сборников, в том числе и детских. Он также автор веселых детских сказок. Одна из его первых детских книжек, «Приключения кузнечика Кузи», издается и сейчас, там прекрасные иллюстрации известного художника Владимира Сутеева. И еще выходила замечательная книжка «Солнышко на память», тоже с иллюстрациями Сутеева. Вообще на полках книжных магазинов сейчас можно найти много папиных сказок и книжек стихов. Наверное, сочиняя их, он думал обо мне, а впоследствии о моей дочке Алине. С её рождением отец стал особенно много писать для детей. Только было это уже в конце его короткой жизни. Но он успел оставить малышам солнышко на память.
Ваши песни тоже достаточно известны. Какое влияние оказал на вас отец как поэт и наставник?
Прежде всего, я хотела бы сказать, что псевдонимом воспользовалась лишь однажды. Зачем он мне? Я ж Пляцковская, да и времена пришли другие. Пишу под собственной фамилией. Наверное, самая моя известная песня это «Розовые розы Светке Соколовой», автор музыки Павел Слободкин, бессменный руководитель ВИА «Веселые ребята», которые и исполнили эту песню. А ещё назову: «Холода», «Не забывайте друзей», «Дом из кубиков сложу», написанные в соавторстве с композитором Вячеславом Добрыниным. «Я куплю тебе новую жизнь» и «Ромашки для Наташки» — с Александром Добронравовым. Отец никогда не помогал мне писать стихи, но, конечно же, был моим первым читателем и слушателем. Никогда не подражала его стилю, но я дочь своего отца и, надеюсь, похожа на него характером, отношением к жизни. Я очень хотела бы, чтобы про мои стихи можно было бы сказать: «Просто и здОрово!»