Мне очень повезло познакомиться с Георгием Фараджевым в июне 2026 года и совершенно случайно узнать о его восточных корнях. За образом артиста я увидела человека с очень добрым сердцем — чувствительного, искреннего и удивительно тёплого, который, несмотря на жизненные разочарования, не разучился верить в людей. Наверное, поэтому совсем не случайно, что любимой книгой Георгия в детстве был «Маленький принц». В нём самом есть что-то от этого героя: эмоциональность, открытость и одновременно внутренняя ответственность за тех, кто ему дорог. Но за этой мягкостью скрывается сильный темперамент. Георгий признаётся, что на сцене ему порой приходится буквально сдерживать собственные эмоции, чтобы они не мешали технике. И именно в этом противоречии — между чувством и контролем, темпераментом и дисциплиной — мне показался особенно интересным его путь. Сегодня мы говорим не только об опере, но и о горско-еврейских корнях, семье, языке, памяти, музыке и о том, что остаётся в человеке, когда заканчиваются все профессиональные роли.

— Георгий, если на время оставить в стороне сцену и музыку, каким вы видите себя в обычной жизни? Что вас увлекает?

— Если не говорить о музыке, меня очень интересуют компьютеры. Люблю разбираться в них, что-то конструировать, ковыряться в технике. Мне вообще интересно понимать, как устроены вещи.

— Какие черты характера вы считаете в себе главными? Что с возрастом изменилось?

— Я по жизни оптимист. Верю, что пока человек не сделал зла, нельзя считать его плохим. Но с годами мне стало сложнее доверять людям: меня часто разочаровывают. Наверное, с юности у меня были завышенные ожидания от людей. Я привык относиться к человеку так, как сам хотел бы относиться к другим, и ожидал примерно того же в ответ. Со временем понял, что человек не обязан быть таким, как ты. У него свой характер, свой жизненный опыт. И иногда это действительно ранит.

— Вы прошли большую профессиональную школу: Хоровое училище имени Свешникова, Академию имени Гнесиных, стажировку в Цюрихском оперном театре. Что с годами изменилось в вашем понимании профессии артиста?

— Мой путь начался в Хоровом училище имени Свешникова, затем была Академия имени Гнесиных, а после — стажировка в Цюрихском оперном театре. При каждом оперном театре существует молодёжная студия, где молодые певцы и стажёры набираются опыта, участвуют в спектаклях, исполняют небольшие роли. Со временем я всё больше понимал, насколько опера сложный и синтетический жанр.

— Где для вас заканчивается вокальная техника и начинается настоящий артист?

— Для меня артист — это комплекс умений. Если говорить об оперном певце, то в первую очередь это владение голосом, затем владение телом и актёрское мастерство. Опера требует сочетания всего этого. Техника позволяет справляться с самым сложным материалом, а эмоциональность окрашивает исполнение индивидуально для каждого артиста. Только при их сочетании может получиться настоящий результат. Иногда технически человек поёт совершенно безупречно, но при этом ему не хватает эмоциональной составляющей.

— Получается парадокс: эмоция делает исполнение живым, но если эмоция захватывает артиста полностью, может пострадать техника?

— Да, именно так. Особенно я ощущаю это из-за своего темперамента. Моё горско-еврейское происхождение, безусловно, на меня влияет, и с этим я всю творческую жизнь пытаюсь работать. Например, если роль очень эмоциональная — условно, «Ромео и Джульетта», где в конце все умирают и музыка невероятно сильная, — меня самого может пробрать до мурашек. Но эту эмоциональность необходимо обуздать. Иначе становится тяжело петь. Для вокала избыточная эмоциональность иногда даже вредит — она мешает технике. Поэтому эти вещи всё время приходится балансировать.

— То есть сцена требует не только чувства, но и расчёта?

— Конечно. Причём это относится и к актёрской игре. Сцена требует определённых ухищрений, чтобы донести эмоцию до самых дальних рядов. И здесь уже начинаются техника, расчёт, контроль. Вообще я считаю, что любое искусство конструктивно. В любом искусстве есть математический расчёт.

— Сегодня в искусстве всё чаще говорят о внешности, зрелищности и шоу. Как вы относитесь к этим изменениям в опере?

— Сегодня оперное искусство сильно сместилось в сторону шоу-бизнеса. Раньше на первом месте был хороший голос, затем актёрские качества и уже потом внешность. Сейчас, мне кажется, всё во многом поменялось местами. В первую очередь хотят видеть красивых и молодых исполнителей, и это не всегда правильно для оперы. Здесь очень важны опыт и возраст. Голосу нужно развиваться, а певцу — приобретать опыт. Сложные партии требуют умения владеть и голосом, и телом. У нас очень много талантливых, перспективных молодых певцов, но иногда им ещё не хватает опыта, чтобы пользоваться своим голосом на необходимом уровне. Когда такого певца слишком рано ставят на серьёзную роль, это в конечном итоге может сказаться на его дальнейшем развитии.

— Вы говорите о темпераменте как о части своего характера. А насколько вообще горско-еврейская культура близка вам сегодня?

— Мои родители горские евреи. Но я во многом продукт советской эпохи. У нас дома родители между собой разговаривали на джуури, но с нами, детьми, почему-то на нём не говорили — вероятно, чтобы мы не понимали. После распада Советского Союза отец решил вернуться к своим корням. Он начал учить иврит, канторское пение и долгое время служил хазаном в Московской хоральной синагоге. Мои родители из Дербента. Мой дедушка Михаил тоже был хазаном. У мамы, помимо дербентских, есть и губинские корни.

— А что еврейского вы прежде всего видите в себе самом?

— Наверное, уважительное отношение к матери. Я думаю, это очень еврейская черта. Вообще уважение к матери, к женщине.

— Вы сегодня посещаете синагогу?

— Я не соблюдающий человек. Но у меня был большой опыт: в юности я работал в хоре Хоральной синагоги, пел службы по субботам и праздникам. Моего отца уже несколько лет нет с нами, поэтому я каждый год обязательно хожу в синагогу читать Кадиш. Для меня это способ сохранять связь с отцом и своими корнями.

— Что из того, что передали вам родители, вы хотели бы передать своим детям?

— Человеколюбие. Мои родители были очень добрыми людьми по отношению ко всем. Я помню из детства, что у нас всегда было много гостей — не только родственников, но и друзей, соседей. В доме царили гостеприимство и дружелюбие.

— А есть ли у вас особенно тёплые воспоминания, связанные с семейной культурой?

— Конечно. Например, кухня. Мама готовила фасолевый суп с рисом — шорво, я его очень любил. Часто был плов, долма, дюшпере. Кухня у нас была кавказская и горско-еврейская.

— Как, на ваш взгляд, сохранить горско-еврейскую идентичность у следующего поколения, когда молодые люди сегодня имеют доступ ко всей мировой культуре?

— В первую очередь через язык. Нужно разговаривать на джуури, возрождать его и говорить на нём с детьми. Язык — это не просто средство общения. Через него сохраняется часть культуры и памяти народа.

— Есть ли в мировой классической музыке произведение, в котором вы особенно чувствуете восточный или еврейский колорит?

— Если говорить о русской музыке, восточный колорит очень заметен у Бородина, в «Князе Игоре», у Римского-Корсакова. А лично для меня есть один парадоксальный пример — «Порги и Бесс» Джорджа Гершвина. Это опера о темнокожих и для темнокожих, но сам Гершвин был евреем, потомком выходцев из Российской империи. Если абстрагироваться от того, о ком эта опера, в её музыке я иногда слышу очень еврейские интонации. Например, в плаче Сирины по погибшему мужу мне слышится что-то близкое к еврейской музыкальной традиции.

— Вы — классический певец, но обращаетесь и к эстрадной музыке. Это помогает или мешает академическому вокалу?

— Скорее помогает. Я вообще люблю эстраду в советском понимании. Оперному певцу, на мой взгляд, проще перестроиться на эстраду, чем обычному эстрадному певцу — на оперу. Академическая вокальная техника более универсальна. Мне очень нравилась Азиза Мустафазаде — она из музыкальной семьи, пианистка, композитор и певица с классическим образованием. Из современных исполнителей я люблю Майкла Джексона, шведскую группу Dirty Loops, из наших очень уважаю Алексея Чумакова. А из классической музыки я особенно люблю Рахманинова и Густава Малера.

— Какую книгу вы особенно любили в детстве?

— «Маленький принц». Меня в этой книге цепляет доброта, детская непосредственность и воспитание ответственности. Там есть мысль: мы в ответе за тех, кого приручили. Это то, с чем я иду по жизни. В каком-то смысле вся моя жизнь — это ответственность за тех, кого я приручил.

— И последний вопрос. Если однажды убрать все профессиональные определения — «тенор», «солист», «артист», — что бы вы хотели, чтобы люди прежде всего помнили о Георгии Фараджеве как о человеке?

— Добрым человеком. Я хотел бы остаться добрым человеком.

Георгий, спасибо вам большое за такую искреннюю и тёплую беседу. Спасибо, что поделились не только своей профессиональной историей, но и воспоминаниями о семье, отце, своих корнях и личных ценностях. СТМЭГИ желает вам творческих успехов, новых ярких проектов, вдохновения и всего самого доброго и хорошего!