Игорь Котлер: «Холокост — не еврейская история, это то, что с нами сделали»
На его выступлениях вы не услышите банального сухого перечисления исторических дат или печальных событий
Яна Любарскаякорреспондент STMEGI.com
Игорь Котлер — авторитетный исследователь, кандидат исторических наук, выпускник Университета Калифорнии, многие годы сотрудничавший с фондом Спилберга «Пережившие Шоа» и «Музеем еврейского наследия» в Нью-Йорке, руководитель программ Центра изучения геноцида и прав человека Университета Ратгерса (CША), президент американского Музея прав человека, свободы и толерантности (MHRFT), научный сотрудник Международного научно-образовательного Центра истории Холокоста и геноцидов РГГУ. Он часто приезжает с лекциями о Холокосте в Россию. На его выступлениях вы не услышите банального сухого перечисления исторических дат или печальных событий, связанных с уничтожением евреев нацистским режимом. Наш герой давно выработал свою эффективную линию и методику преподавания Холокоста, бьющую точно в цель, которой он обязательно придерживается. Обо всем этом, а также о двух жизнях Котлера, наполненных, словно острый приключенческий роман, самыми разнообразными событиями, вы узнаете из этого разговора.
- Игорь, расскажите про ваш музей и набросайте, так сказать, штрихи к своему портрету. Каковы основные цели и задачи вашего музейного проекта?
- Я уже давно живу в Америке и возглавляю собственный «Музей прав человека, свободы и толерантности». Мы основали это учреждение 12 лет назад вместе с друзьями из бывшего Союза, которые выехали в 80-е годы. Все они, кроме одного, долго находились в отказе, а один из нас приехал чуть позже, уже в выездные времена. Идея музея была следующая: Холокост — очень важное явление, но в контексте мировой истории существуют разные трагедии, и нам всем очень важно знать прежние беды и ошибки человечества. Я всегда был уверен, что первично о Холокосте должны знать не евреи, и после этого пришел к выводу, что нужно говорить о разных трагедиях. Первое, о чем мы говорили в нашем музее, касалось уничтожения ассирийцев в Ираке в 1933 году. Сегодня музей немного расширился, но это по-прежнему довольно скромное учреждение. Мы активно работаем, у нас проходят выставки, например недавно демонстрировали экспозицию от российского Центра «Холокост», посвященную освобождению Аушвица «Холокост: уничтожение, сопротивление, спасение». У нас имеются и образовательные, издательские программы, вскоре начинаем новый проект для подростков, учеников колледжей и университетов, стараемся развиваться, восстанавливаться после пандемии. Отмечу, наш музей — нейтральная территория, свободная от политики. Стараюсь не принимать ничью политическую сторону. В США есть и крайне правые и крайне левые силы, как и в любом обществе у нас происходит сильная политизация. Но музей имеет образовательные цели и задачи, а проект носит исключительно исторический характер. Стараемся расширить горизонт зрения наших посетителей, показать им, что может произойти с группами людей из-за их расы, национальности и т.д., объясняем, как те или иные этносы бежали от преследований, стремясь найти свое спасание в США, и как они построили свою жизнь дальше, как вписались в американское общество. Музей рассчитан на то, чтобы его гости поняли общую концепцию прав человека и то, как, из чего она формировалась. Наше заведение предназначено и для молодежи, и для более зрелых посетителей.
- Где, как, при каких обстоятельствах прошло становление и развитие вашей личности?
- У кошек, кажется, семь жизней, а у меня – две (смеется*). Первая моя жизнь — с рождения до выезда, вторая — началась уже в США. Я родился в Ленинграде, куда мама поехала меня рожать, а в полгода она отвезла меня на Север. Отец служил на Северном флоте, и мы жили в небольшом городке Североморске. Потом отец демобилизовался, и мы вернулись в Ленинград, где я как раз вырос и сформировался. Всю жизнь мечтал стать историком, но в СССР из-за пятого пункта не мог поступить на исторический факультет Ленинградского государственного университета, и мне пришлось выбрать Ленинградский институт инженеров железнодорожного транспорта, что впоследствии совершенно не пригодилось, это были потерянные, «выброшенные на помойку», годы. Потом я долгое время находился в отказе, активно участвовал в еврейском отказном движении. Занимался еврейской историей вместе с известным ныне общественным деятелем Михаилом Членовым, с покойным Рашидом Каплановым и с другими.
- Значит, в юности вам пришлось столкнуться с притеснениями по пятому пункту?
- Да, в школе и далее встречался с антисемитизмом, но не в Североморске, а, скорее, уже в Ленинграде, в 314-й школе, в которой как раз сейчас находится еврейское учебное заведение. Вот там в советское время царил жуткий, просто фантастический антисемитизм, что оказалось для меня ударом после спокойного Североморска. В дальнейшем сменил ряд школ в Городе на Неве, и негативного отношения к евреям среди своих одноклассников не чувствовал, в отличие от враждебно настроенного ко мне учительского состава. Став старше, в полной мере ощутил на себе уже государственный, а не бытовой антисемитизм.
- Мечту поступить в Ленинградский государственный университет вы так и не «похоронили»?
- Нет, «не похоронил», продолжал надеяться. Несмотря на временные трудности, моя душа по-прежнему рвалась к гуманитарному знанию, но у меня совершенно не стесняясь не взяли документы даже на заочное отделение исторического факультета ЛГУ. В приемной комиссии так напрямую и сказали: «Вы никогда не будете студентом нашего университета».
Но когда началась Перестройка, в стенах данного вуза был объявлен набор на получение второго образования для людей с уже имеющимся высшим образованием. Это позволило мне окончить психологический факультет в том же ЛГУ, куда я был зачислен от учреждения, защитил там диплом. В 1987 году выехал в Америку, где началась моя вторая жизнь.
- В России вы известны как американский русскоязычный исследователь Холокоста. Как в вашу жизнь пришла эта страшная тема?
- Еврейская история интересовала меня примерно с юношеского возраста. Холокост считался в СССР практически табуированной темой, и я не занимался ей специально, не считая того, что в 1985 году совершил поездку по России, Белоруссии и Литве. Там обнаружил места массового уничтожения евреев. По дороге мне попадались небольшие местечки, где также зверствовали нацисты. Мы заезжали в Могилев, Минск, Каунас, Витебск. И вот там я столкнулся с реальными следами Холокоста. Не секрет, что на советских памятниках писали: «Мирным советским гражданам, уничтоженным фашистами». При этом местное население этих сел, городов, деревень, местечек, было прекрасно осведомлено, что нацисты расстреливали здесь именно евреев, то есть тема Холокоста являлась в те годы открыто-закрытой. Но советские граждане в тот момент и в самом деле толком ничего не знали о Холокосте.
Вскоре со мной связался крупный британский историк Мартин Гилберт, который дважды посетил меня в Ленинграде. Между нами началась переписка. Он работал над большой книгой «Холокост» и попросил меня помочь ему с материалами о лагере «Малый Тростянец», располагавшимся под Минском. Это место массовой гибели евреев в период войны было еще малоизвестным. И я отправился в Минск, в Музей Великой Отечественной войны, где нашел требуемые документы, связанные с данным лагерем. Затем передал материалы Гилберту, и он разместил их в своей книге, поблагодарил меня. Так в мою жизнь пришла тема Холокоста. Помню, как однажды с единомышленниками мы собрались на еврейском кладбище, в честь Дня памяти жертв Холокоста. После приезда в США, тема Холокоста стала моей основной профессией, но не могу сказать — любимой темой, это направление невозможно полюбить. Продолжаю активно трудиться в этой области и поныне.
- Как развивались события, когда вы уже находились в США?
- Когда я эмигрировал за океан, Мартин Гилберт помог мне получить годовую научную работу в Еврейском институте религии, где я занимался темой, не связанной с Холокостом. Потом я переехал в Лос-Анджелес, где изучал еврейскую историю в местном университете. А дальше, в 1993 году, режиссер Стивен Спилберг выпустил свой легендарный фильм «Список Шиндлера», получивший «Оскара». И на часть денег, которые маэстро получил после выхода этой киноленты, Спилберг основал фонд «Пережившие Шоа», собирающий видеодокументы по Холокосту. В 1996 году я был принят туда на работу в качестве историка. Мы начали делать видеоинтервью с пережившими Холокост и другими категориями людей, которых определенным образом преследовали при нацизме, а также с освободителями и спасителями, собрав в итоге коллекцию из 52 тысяч интервью, огромный массив на 32 языках. В 2001 году проект завершился, штат фонда сильно сократили, а я сменил должность, став старшим историком Музея еврейского наследия — живого памятника Холокосту в Нью-Йорке, где работал до 2008 года.
- Что вас на сегодняшний день связывает с Россией?
- В России моим большим другом и партнером в этой области является Илья Альтман, сопредседатель Центра «Холокост», профессор РГГУ, ведущий специалист по истории Холокоста в России. Он глубоко занимается историей Холокоста на территории СССР, раскрыл уникальные документы об уничтожении евреев, в том числе в Пушкине под Ленинградом, чего даже я не знал. Сегодня я являюсь научным сотрудником Международного научно-образовательного Центра истории Холокоста и геноцидов РГГУ, руководимого Ильей Альтманом. Современные технологии позволяют мне виртуально присутствовать в российских аудиториях и проводить со студентами семинары, читать лекции. Вместе с Ильей Альтманом мы также занимаемся переводом российской энциклопедии «Холокост на территории СССР», изданной Центром «Холокост», на английский язык. На ее страницах собрано большое количество русскоязычных материалов, недоступных на английском языке, что очень поможет англоязычному читателю. Эта уникальная энциклопедия представляет большую ценность. Так вот, сегодня создаем её электронную версию, а затем не исключаем и ее бумажный вариант, на английском. Благодаря нашему постоянному контакту Илья Альтман и пригласил меня к себе в Центр.
- Погиб ли кто-то в вашей семье от рук нацистов?
- Что самое любопытное, в моей семье от рук нацистов никто не пострадал, дальние родственники погибли, а близкие — нет. Семья моего отца уже до войны жила в Ленинграде. Дедушка с бабушкой по папе во время сражений с немцами, находились в эвакуации, а мой отец, их сын, в эти дни получал знания в военном училище, затем мужественно оборонял Ленинград, и далее попал на 4-й Украинский фронт. Семья моей матери перед войной жила в Курске, куда приехала из небольшого белорусского местечка. Дед, мамин отец, не хотел бежать перед приходом гитлеровцев. В Первую мировую войну он находился в плену у немцев, и, как и многие евреи, погибшие впоследствии во время оккупации, утверждал, что немцы культурный народ, что их язык похож на идиш, и что они хорошо относятся к евреям, якобы вреда им не причинят. На что моя бабушка, мамина мама, очень мудрая женщина сказала: «У нас четверо маленьких детей, и ради них мы должны бежать». За три дня до оккупации Курска, они бежали, и таким образом спаслись.
- Вы недавно проводили лекции по Холокосту в России…
- Да, я был в Москве и Санкт-Петербурге в ноябре 2021 года, меня пригласили на семинар «Защитим будущее», который проводил Российский еврейский конгресс с участием российских журналистов, политологов, правозащитников. Я организовал также в Санкт-Петербурге отдельный семинар для журналистов и ученых.
- Игорь, a что нового сегодня можно рассказать россиянам о Холокосте? Разве не все еще нам в этой области известно?
- Объясню. У меня в Санкт-Петербурге проходило несколько сессий. Первая лекция была посвящена происхождению еврейского народа, потом я рассказывал об истории евреев в СССР, о зарождении и происхождении антисемитизма, и многие мои слушатели не знали об этом. Потом я вел речь о восхождении Холокоста, о его отражении в философии, теологии и в какой-то степени — в науке. Передо мной не стояла задача монотонного перечисления всех этих трагических событий, ведь все это сегодня можно найти в интернете: идите и смотрите, читайте книжки, делайте закладки.
Использую в преподавании иной подход, стремясь объяснить своим слушателям главные аспекты, почему и как произошел Холокост, даю людям теоретические теория, а не объясняю чисто практически вещи, как, кого и где расстреляли или отравили газом. Стараюсь донести до своей аудитории основы того, как современное развитое демократическое государство скатилось до уничтожения людей с применением науки. Ведь для массового убийства евреев тогда разработали целый научно-инженерный механизм, над ним работало всё государство. При этом я не рассчитывал, что мои слушатели из российской глубинки будут хорошо осведомлены в вопросах Шоа. Передо мной стояла задача объяснить им эти вещи и свой тезис, о котором сообщал выше: Холокост — не еврейское событие, и оно как раз важно не для евреев. И нам всем непременно следует разобраться, как европейцы могли начать тотальное уничтожение целой группы себе подобных. Естественно, специфику евреев и их образа жизни также объяснил своим питерским слушателям, как и то, почему нацисты выбрали для уничтожения именно евреев.
- Как вам удалось пройти столько испытаний, притеснений и добиться того, о чем мечтали? Сказочная, оптимистичная история, она может служить достойным примером для других…
- Вы сейчас сами ответили на свой вопрос: я старался добиться того, чего хотел — и добился этого. А с детства, как сказал ранее, мечтал стать этнографом, потом историком и работать в этой области. В США прилетел с ограниченным знанием английского и начал осваивать его методом погружения. Через 10 месяцев более-менее освоил язык. Слушал лекции на профессиональном английском, понимая лишь наполовину, но у меня был огромный стимул его выучить. Потом преподавал историю и трудился в сфере науки, доведя свое знание языка до желаемого профессионального уровня. Акцент у меня есть, но в Америке на это никто не обращает внимания. Пробиться и выстоять мне помогло огромное желание, идущее еще из детства, именно оно и стало моим главным стимулом и стержнем.
- Вы несколько раз произнесли, что тема Холокоста больше важна для неевреев, чем для евреев. На чем основано данное утверждение, ведь прежде всего, ни в коем случае не хочу никого обидеть, это — огромная боль и национальная трагедия именно евреев. Конечно, многие неевреи, среди них мои коллеги, друзья, которые эффективно, смело, профессионально долгое время работают с этой темой, а те же немцы нам сочувствуют и искренне, как хочется верить, искупают вину перед жертвами Холокоста деньгами… Но все же…
- У меня дома на полке нашла свое место огромная книга «Еврейская история», на 850 страниц, но только шесть листов из нее посвящено Холокосту. И я понял автора, почему он уделил нашей огромной еврейской трагедии столь небольшое место в своем историческом труде: «Холокост — это не еврейская история, это то, что с нами сделали!» — уверен он. Надеюсь, я ответил на ваш вопрос.
- Да, ответили. Как найти ваш музей в Америке? Напишите пожалуйста его адрес, контакты.
- Мой музей находится по адресу: 425 Essex St., Millburn, NJ 07041, USA. http://www.museumhrft.org/ https://www.facebook.com/MuseumOfHumanRightsFreedomAndToleranceMhrft/ , tel. +1-310-993-5283.
Фридрих Горенштейн: жизнь как псалом
После него осталось большое наследство – литература
Псало́м (греч. Ψαλμός) — пение под аккомпанемент
струнного щипкового инструмента, жанр и форма
лирической молитвословной поэзии.
90 лет назад случилась в семье киевского профессора политэкономии Наума Горенштейна радость! Родился сынок! 18 марта 1932 года мир стал богаче на одного писателя, но тогда, конечно, это не являлось очевидным.
Ребёнка назвали Фридрихом – в честь Энгельса.
Когда он, Фридрих Горенштейн, начнёт нанизывать слова рассказов, пьес, сценариев, романов на бумагу, ему будет, что рассказать. Вот только рассказы всё больше невесёлые – уж очень много доведётся пережить маленькому киевлянину, потомку бердичевских евреев.
Арест отца, на которого напишут донос коллеги: «тщится доказать экономическую несостоятельность колхозов, ведёт контрреволюционную агитацию, устраивает саботаж в сельском хозяйстве»! («Словно колхозы придумали для рентабельности, – говаривал впоследствии Фридрих Наумович, – наивный отец! Романтик!»)
Особой тройкой Наум Горенштейн будет приговорен к смерти, и через пару дней приговор приведут в исполнение. (Кстати, написавшие донос и надеявшиеся освободить место на кафедре, просчитались: и по ним хлопнули «ежёвой рукавицей»).
Потом он и мама играли в прятки с государством. Киевские бульвары, Днепр, парки остались в памяти, как и имя-фамилия. С лёгкой руки матери он на совершенно законных основаниях стал Феликсом Прилуцким, и оба вернулись к родне, в тихий Бердичев, где покой нарушался лишь нечастыми глупыми спорами по пьянке, да возникающими в следствие оных неопасными драками и криками «Ой, держите меня семеро»!
Это было до войны. А на первой декаде июля тишину убил грохот фашистских танков, шедших на Киев окраиной местечка. «На броне и в грузовиках – немцы. Веселые. Громко кричат: «”Юден капут!” и смеются», – вспоминал Феликс-Фридрих.
Каким-то чудом им с матерью удалось добраться до станции и впрыгнуть в последний эвакуационный эшелон.
Там и произошло самое страшное – дорогой его любимая мама, Энна Абрамовна Прилуцкая заболела и умерла. Вот так просто. Тело вынесли на станции, а мальчику – ехать дальше. Его ждёт детский дом, четыре года сиротства и военного неустроя, полиомиелит, оставивший лёгкую хромоту.
Потом его разыщут тетки – овдовевшая после войны Рахиль, у которой своих детей двое, и старая дева Злота. Они и вырастят того, о ком коллеги будут отзываться, как о новом Достоевском. А все, что Фридрих пережил, изольется из его сердца и памяти на бумагу: туда перекочует Бердичев, которого уже нет – с бульварами и домами в стиле рококо и барокко, со старьёвщиками, обещавшими детям: «Айн галош – а ферделе! Один галош – лошадочка»! Бердичев, с радостно гомонящей детворой, получающей за ржавый шпингалет свистульку в виде лошади или сахарного петушка на палочке.
Как у сына врага народа, у сироты не было большого выбора, где учиться.
Он поступил в Горный институт, и тетки гордились им: «Пусть ваши дети будут слесари, а мальчик станет большой человек, большой врач или профессор, как его отец. Люди ещё лопнут, глядя на него»!
Когда он стал писать? Работал в стол? Несомненно, юноша много читал, но над чем думал, как и когда стали возникать у него подобные строки:
«Удивительно красиво лицо человека мыслящего, читающего искренне про себя глубокую книгу. У человека не мыслящего, читающего искренне волнующую его книгу неразумно, согласно внешнему внушению, лицо, наоборот, теряет часто вовсе человеческие черты, и черты животного, всегда неприятные на человеческом, проступают в нем».
После окончания Горного института в 1955 году Горенштейн три года проработал инженером на шахте имени Розы Люксембург в Кривом Роге. Что было бы с ним, если бы не авария? Сутки в забое по колено в холодной воде!
«Чудом уцелев, я повредил ногу, и медкомиссия обязала начальство предоставить мне работу в конструкторском бюро или в управлении. Но начальство держало эти места для своих, мне предложили подать заявление об увольнении по собственному желанию. Так я оказался в Киеве с трудовой книжкой, но без работы».
И, следует добавить, без прописки!
Из киевских мытарств возник роман «Место», герой которого, не имея прописки, вынужден пробираться в общежитие тайно, ведя унизительную борьбу с вахтерами.
В начале 60-ых судьба Горенштейна совершила резкий поворот: ему удалось поступить на Высшие сценические курсы в качестве будущего сценариста. Везение и талант сыграли на его стороне: комиссия отбирала присланные работы вслепую. Потом начальник курсов, бывший полковник НКВД, сетовал, что в Киеве какие-то недотёпы по разнарядке прислали учиться липового украинца, оказавшегося на поверку евреем.
Одной из ранних работ Фридриха стал сценарий фильма «Первый учитель», над которым начинал трудиться, да не закончил, Чингиз Айтматов.
Диплом об окончании Горенштейн не получил – с курсов всё же отчислили! Однако учёба дала связи, возможность сотрудничать с разными киностудиями по всему Советскому Союзу и зарабатывать, оттачивая своё перо.
Все фильмы, где сценаристом выступал Фридрих Наумович, известны и любимы в стране, хотя и не везде его фамилия значилась в титрах. Ему довелось поработать с Тарковским («Солярис»), Кончаловским («Седьмая пуля»), Михалковым («Раба любви»)…
В 1964 году, на переломе, когда стала подсыхать оказавшаяся слякотью оттепель, удалось напечатать в журнале «Юность» единственное произведение – «Дом с башенкой». В нём – настоящая гофманиада, когда отчаявшийся ребёнок мечется по чужому городу в поисках увезённой в больницу матери, всё время возвращаясь на одну и ту же площадь, к одному и тому же зданию, но когда мать умирает, всё оказывается иным – и площадь не та, и домик не тот, и всё, как саваном, укрыто снегом…
Во время своих метаний мальчик встречает не только отчаяние, но и добро. Добро приходит от таких же измученных эвакуацией, войной, неизвестностью усталых людей – поэтому выглядит куцо, убого, но всё же это – добро!
«Плодоносит только добро, но оно порождает не только себе подобное, но и себе противное… Все злое вырастает из доброго, хоть и доброе из доброго растет»…
В конце 70-ых он решил уехать. Надоело. Власть не гнала его, но замалчивала, показательно не замечала. Работа была, сценарии заказывались, но на афишах часто сценаристом значился другой. Может, хуже всего – зависть некоторых собратьев по цеху, распускавших сплетни о его «дурных, местечковых манерах», грубости, неуживчивости - некоторым он отказался править их «эпохальные опусы». Участие в скандально известном альманахе «Метрополь» стало своего рода сжиганием мостов. Славу с оттенком фронды, известность на нём заработали и без того признанные уже мэтры – Аксенов, Вознесенский, Ахмадулина, Фазиль Искандер. А ему власти просто порекомендовали убраться прочь – держать не будем.
Кончаловский, за полезный труд «литературного негра», вывез в Финляндию его рукописи, в том числе и монументальный «Псалом», в котором писатель мастерски сплёл в неразрывную ткань повествования мистику Танаха и советскую действительность послевоенных лет.
Фридрих Горенштейн прибыл в Западный Берлин с женой и пятимесячным сыном 24 декабря 1980 года. В корзинке при нем была любимая кошка, которая жалобно мяукала. Он рассказывал потом, что первыми к ним подошла знаменитая супружеская пара: Галина Вишневская и Ростислав Растропович.
В Берлине Горенштейн провёл завершающую часть жизни. Его не облагодетельствовали премиями, стипендиями, должностями... Зато тут можно было писать. Он работал для нескольких русскоязычных журналов, «Немецкая волна» транслировала главы «Псалма», а затем свет увидели заждавшиеся публикации книги, которые в 90-ых добрались и до отеческой земли.
Скромная квартирка на Зекзишештрассе, маленький кабинет, стопка бумаги.
Пожилой человек, замирая, обдумывая что-то, рассеянно гладит улегшегося на рукопись кота. Потом снова берется за перо.
Он писал только ручкой – не признавал машинок и, тем более, компьютеров.
- Писательство – это таинство! – считал Горенштейн, – Только через прямую связь с листом можно вдохнуть в него жизнь!
Именно в Берлине начал он большую пьесу о Гитлере.
- Зачем? – спрашивали его, – зачем писать о таком персонаже?
- Непременно писать, – отвечал он, – Гитлер был исчадием ада, стало быть, я должен о нем написать. Так, чтобы уничтожить.
Одной из последних работ Горенштейна стала «Верёвочная книга», полная странных аллюзий, пересечений во времени и мистификаций. Так в особом предуведомлении сообщалось: предисловие написано господином Герценом для соратника Ф. Н. Горенштейна. Книга же рассматривает судьбу и жизнь Мартина Лютера. При работе над ней произошёл случай, почти напугавший писателя. Только собрался откупорить Фридрих Наумович новую склянку чернил, взялся за крышку, как некая сила буквально вырвала пузырёк из его пальцев и шваркнула об пол! На ковре, как на стене в келье Лютера, осталось пятно…
Для Горенштейна литература была не только любимым занятием, не только работой, приносящей доход, не только его личным видом молитвы и разговора с В-ним. Видимо, он полагал – осознано, нет ли, не ясно, – что, создавая текст, вкладывая в него, пережитое, передуманное, понятое, можно изменить прошлое, переделать его, тем самым изменяя свою судьбу и судьбы Мира.
Он как-то попросил знакомую художницу нарисовать его, шестилетнего, вместе с семьёй – с папой и мамой, – в киевском кафе «Континенталь» за столиком. Чтобы это было весной 1938 года (его отец уже лежал в Магаданской земле)!
И таких рисунков Фридрих придумал на целый альбом: они катаются на велосипедах, плавают с папой на лодке, играют в мяч). К каждому рисунку сочинялся текст, и создавалась жизнь, в которой нет места доносам, тюрьмам и войне…
Горенштейн творил, не переставая. Родные просили его трудиться поменьше и больше отдыхать.
- Вот закончу эту вещь, и больше ничего не буду писать пару месяцев, – обычно отвечал Фридрих Наумович, – Буду гулять по утрам.
Но уже трепыхалась в душе, в мыслях следующая книга, пьеса, статья.
Так и не выгадав время для беспечных прогулок, он угас, не дожив двух с небольшим недель до семидесятилетия.
После него осталось большое наследство – литература.
Например, такие строки:
«Если то, что ты делаешь и чему учишь, тяжело тебе, значит, ты делаешь Доброе и учишь Доброму. Если учение твое принимают легко и дела твои легки тебе, – значит, ты учишь Злому и делаешь Зло».
P.S.
При всей кажущейся серьезности, писатель обладал отменным чувством юмора.
Так, устав от постоянных расспросов новых своих сограждан «Откуда у вас такое немецкое имя?», наскучив объяснениями вроде «Назвали в честь Энгельса, поскольку отец был профессором политэкономии», он стал отвечать лаконично:
«Купил».
- Как купил? – удивлялись наивные собеседники.
- В России у меня было имя Исаак. Фамилия Бабель. «Фридрих» обошёлся в десять тысяч марок.
- Десять тысяч?!
После этого на него смотрели с большим уважением.
Доктор Лютер, живший в Виттенберге, что неподалеку от Берлина, переводил Библию на немецкий язык и увидел перед собой черта. Он запустил в него чернильницей, которая пролетела насквозь и ударилась о стену. На стене замка до сих пор сохранилось чернильное пятно от брошенной проповедником чернильницы, которое непременно показывают туристам.