Илья Набатов — виртуозный куплетист-сатирик советской эпохи
Настоящий человек-оркестр. Теперь так не умеют. Ну да не будем о грустном…
«Набатов с братом!» — так объявляли выход на сцену мастера политической сатиры Ильи Набатова и его брата Леонида. Илья виртуозно исполнял сатирические куплеты, а Леонид ничуть не менее искусно ему аккомпанировал. Публика смеялась более полувека.
Дитя Александрии или В поисках жанра
Илья Туровский (что стал впоследствии Набатовым) родился в Александрии в сентябре 1896-го года. Но не в той, что за многие века до его рождения основал в Египте отважный царь и полководец Александр Македонский, а в той, что в год появления на свет будущей эстрадной звезды отмечала лишь свое скромное 150-летие. В маленьком провинциальном городке, славном казацкими традициями, под малороссийским Елисаветградом (ныне Кропивницкий), и прошло детство Ильи — статного высокого сына местного преуспевающего бакалейщика Шмуля Туровского.
Нет, вот уж кем-кем, а бакалейщиком становиться он никак не хотел и не собирался. Ни под каким видом! Да, правда сказать, оно и невозможно стало, пришла советская власть, и все сделалось общее, даже бакалея. Зато вот «играть на театре» очень хотелось. И власть тоже не мешала.
Лицедеев в стране появилось хоть отбавляй. Талантливых и бесталанных. Молодому Илье Туровскому несказанно повезло – его талант по заслугам оценил и взял в свою студию сам Михаил Тарханов – одна из первых звезд МХТа. И уже вскоре Илья (который к тому времени успел стать еще и юристом) поступает в труппу театра «Сурма» в родном городе. Просторы которого, однако, казались ему уже маловаты. Да и к тому же хотелось выступать соло. Читать фельетоны в стихах, петь сатирические куплеты на злобу дня, словом, бить в набат — насколько цензура, конечно, дозволяла. Тогда-то и появился у 25-летнего артиста тот самый псевдоним, что прославит его на всю страну, на подмостках которой Илья Набатов выступал с неименным успехом до такого далекого 1977-го года.
Илья Набатов — вечерний куплетист или Усики Менжу
«Утром в газете — вечером в куплете» — таков девиз и лозунг артиста Набатова, имя которого в конце 20-х мы встречаем уже в Москве. Вместе с именем его брата Леонида — дирижера и пианиста музыкальной комедии. Дуэт появляется в клубах — в «сборниках», в кинотеатрах (выступать перед началом сеансов отнюдь не считал зазорным даже Петр Лещенко (!)), а также на арене цирка. Музыкальное сопровождение Леонида Набатова было совершенно необходимо, ибо усиливало эффект от номера, который был то пародией в стиле «фокстрот», то фельетоном под звуки чарльстона, то сатирой в ритме танго.
Став едва ли не единственным в СССР исполнителем в труднейшем жанре «политической сатиры», требующем совершенно особенных художественных приемов, Илья Набатов, разумеется, клеймил позором лишь прогнивший Запад — ругать царивший в его собственной стране тоталитарный сталинский режим было чревато ГУЛАГом. Однако, и когда режим стал более вегетарианским, и у власти оказался Хрущев, Набатов сказал: «Для нас совершенно безразлично, кто будет держать палку. От смены руководства режим у нас не меняется. Он был и есть по существу полицейский».
И все же блестящее владение жанром, безупречное мастерство и тонкий артистизм, а также непременное использование, в той или иной мере, «эзопова языка» и «эффекта парадокса», позволяли маэстро поражать публику меткими стрелами насмешки и недвусмысленной иронии и в адрес родных пенат — да так, что его номера становились порой настоящим мини-спектаклем на актуальную тему. «Советскому Иудушке-дурачку» и «Советскому Хлестакову» (куплеты, созданные под влиянием знаменитого чтеца и конферансье Николая Смирнова-Сокольского) аплодировала вся страна, номера Набатова звучали по радио.
Выезжая в годы Великой Отечественной войны в составе фронтовых бригад на передовую, маэстро Набатов пел «Фашистскую драпсодию» и рассказывал «Сказки энского леса», импровизируя, каламбуря и поднимая дух уходивших в бой советских солдат.
Набатовские выдумка и фантазия могли сравниться лишь с его энергией. Он сочинял и придумывал без конца, играя ритмами и жонглируя полутонами — его выразительные средства были невероятно выпуклы, а лексическая точность подчеркивалась абсолютно виртуозным перфекционизмом мимики.
Посрамляя своих эпигонов и подражателей, Набатов всякий раз появлялся на сцене в совершенно неподражаемом, уникальном образе денди с усиками — а-ля Адольф Менжу из чаплиновской «Парижанки», в костюме «с иголочки», и один-единственный жест его — в сторону сидящего за роялем брата Леонида — уже вызывал громоподобную овацию.
Кругом Набатов или Прототип Велюрова
Он успевал удивительно много. Перепархивая своей изящной худощавой фигурой с концерта в Колонном зале Дома Союзов, в котором он едко пародировал жизнь целого города, на концерт в Кремле, где его номер на бытовую тему почти всегда был центральным, Набатов успевал дать интервью в газету или написать статью в журнал. Его «Заметки эстрадного сатирика», в которых он писал, в частности, о развитии эстрадных факультетов в театральных вузах (эстрада в ту пору была «в загоне»), пользовались большой популярностью, а сочиненные им куплеты исполнялись и другими известными артистами.
Остроумный бонвиван и светский собеседник, Илья Набатов обладал не только изящными манерами, но и удивительно фактурной внешностью, которая была востребована также и в кино, где артист играл почти всегда иностранных героев. Кроме, разве что, музыкального фильма «В этот праздничный вечер…», в котором Набатов в окружении первых звезд советского искусства сыграл…самого себя.
Но как же жаль, что он так мало остался запечатлен на кинопленке! Но и как же прекрасно, что поздравительно-зубодробительный дуэт Набатова и Зиновия Гердта на 70-летии Леонида Утесова все же записали! А чего стоит посещение в «склифе» захворавшего Набатова Борисом Бруновым и Александром Левенбуком? Когда артист отказался даже от шкалика с коньячком, когда — о, ужас! — даже предложение: «А, может, девочку?», вызвало у мастера решительный отпор — «И думать не могу!» И тут как всегда остроумный Брунов нашелся: «Илья, Семеныч, а если не думая?!» — «А если не думая!..» — тотчас же воскликнул Набатов и, вскочив с постели, словно его там никогда и не было, пустился танцевать по палате, весело напевая:«А я, еврей, шагаю по Москве!»
Говорят, что именно он — Илья Семенович Набатов — стал прообразом Велюрова в «Покровских воротах» Михаила Козакова. И похоже, что так оно и есть. Больше некому.
Только не пытайтесь Набатову подражать. Сие бессмысленно и бесполезно. А вот учиться у него можно. Да еще как! Столько образов! И все — абсолютно разные! Настоящий человек-оркестр. Теперь так не умеют. Ну да не будем о грустном… Хотя бы из уважения к Мастеру. Ведь он так самозабвенно веселил нас. Слушайте, ну, ведь, до сих пор смешно!..
Читайте также
Все материалы рубрики
Еврейские дворцы и их обитатели
Онлайн-тур по обширным поместьям раскрывает историю той части европейского еврейства, о которой сегодня редко вспоминают, несмотря на богатство и политическое влияние
Среди лесов и живописных деревень графства Суссекс на юге Англии расположено полуразрушенное поместье средневекового типа, окруженное 12 га великолепных садов, сообщает Times of Israel.
Но внешний вид усадьбы обманчив. Поместье Найманс, большая часть которого была уничтожена пожаром в 1947 году, было построено вовсе не английским дворянином 15 века. Менее 100 лет назад оно было создано семьей немецко-еврейских эмигрантов — их сложные, пересекающиеся биографии отражены в гравюрах «Звезда Давида» и «Английская роза», высеченных на каменных стенах сада.
Поместье «Найманс» было построено не английским дворянином 15 века, а семьей еврейских иммигрантов из Германии.
Найманс — один из дюжины дворцов, вилл и загородных домов, принадлежавших евреям, представленных в новом онлайновом туристическом маршруте, запущенном в этом месяце Европейской ассоциацией по сохранению и поддержке еврейской культуры и наследия (European Association for the Preservation and Promotion of Jewish Culture and Heritage). Он основан на проекте «Еврейские загородные дома» — крупном исследовании, проводимом британскими учеными, которое, по их мнению, представляет собой «первую попытку вписать эти строения и их владельцев в британскую, европейскую и еврейскую историю».
«Когда люди думают о европейской еврейской истории, они не склонны думать о дворцах и замках, — говорит историк Эбигейл Грин из Оксфордского университета, руководящая проектом «Еврейские загородные дома». — Они могут относиться к этому неоднозначно. Они могут считать, что эти люди продались, ассимилировались и не интересовались своим еврейством или еврейским миром. Однако подобные представления ошибочны. Мы пытаемся показать, что это не так. Мы не интерпретируем эти дома как символы ассимиляции, мы рассматриваем их как места утверждения еврейства».
Все эти объекты, связанные с еврейскими семьями или лицами еврейского происхождения, иллюстрируют влияние еврейской эмансипации в XIX веке на европейскую политику, культуру и общество и подчеркивают борьбу за принятие и признание.
«Во многих из них хранятся необыкновенные коллекции произведений искусства. Некоторые были сценами для пышных развлечений, другие служили источником вдохновения для европейского авангарда. Все они были любимыми домами, свидетельствующими о триумфах и трагедиях еврейского прошлого, — говорится в предисловии на сайте туристического маршрута. — Явные следы еврейства редко встречаются в этих величественных домах, которые часто кажутся похожими на усадьбы земельной аристократии или уединения убежища нуворишей-христиан. Однако еврейские истории, которые рассказывают эти дома, раскрывают принципиально иной исторический опыт».
Найманс, например, рассказывает необыкновенную историю семьи Мессель. Людвиг Мессель, очень успешный биржевой маклер, выходец из Германии, купил поместье Найманс в 1890 году. Покупка позволила ему предаться своей любви к садоводству и послужила способом интеграции его семьи в общество британского сельского дворянства.
Хотя Мессел отошел от иудаизма, женившись на прихожанке унитарианской церкви и воспитав своих детей в англиканстве, он все же входил в правление Англо-Еврейской ассоциации (Anglo-Jewish Association).
Однако, как отмечает Национальный трест (National Trust), который сейчас владеет этим поместьем, «английскость» Мессела имела свои границы. Вскоре после покупки «Найманса», элегантной, хотя и простой виллы начала 19 века, построенной в популярном в то время стиле Регентства, он приступил к радикальным перестройкам. По проекту, разработанному его братом Альфредом, известным немецким архитектором, дом был перестроен. Были пристроены башня в итальянском стиле, зимний сад и покатая альпийская крыша над бильярдной. Во время Первой мировой войны наличие башни породило слухи о том, что Людвиг — который по-прежнему говорил с сильным немецким акцентом — шпионил в пользу врага.
Людвиг умер в 1915 году, и «Найманс» перешел к его сыну Леонарду. Однако тому с трудом удалось убедить свою жену, Мод переехать в это поместье, и он согласился превратить «Найманс» в поместье в средневековом стиле, о котором супруги давно мечтали. К сожалению, Большой зал, а также бо́льшая часть южного крыла дома были уничтожены в результате пожара в 1947 году, спустя всего 20 лет после завершения строительства. Послевоенные ограничения не позволили провести масштабную реконструкцию, в результате чего внешний вид дома сегодня в значительной степени застыл во времени.
Но Мессели не оставили «Найманс». В уцелевших крыльях дома были устроены семейные помещения, включая уютную гостиную, книгохранилище и библиотеку, которые посетители могут увидеть и сегодня. После смерти родителей дочь Леонарда, Анна, уже будучи замужем за 6-м графом Росс (Earl of Rosse), продолжала посещать «Найманс». Другим частым гостем был ее младший брат, Оливер Мессел, знаменитый художник-сценограф. Анна, прожившая в доме последнее десятилетие своей жизни, была матерью лорда Сноудона, который вступил в активно обсуждавшийся в светской хронике скандальный брак с принцессой Маргарет, младшей сестрой королевы Елизаветы II.
Более мирные отношения с королевским двором можно наблюдать на примере поместья Хьюгенден, которое возвышается над Чилтернскими холмами в Бакингемшире, что к северо-западу от Лондона и когда-то было домом премьер-министра времен королевы Виктории Бенджамина Дизраэли.
Поместье Бенджамина Дизраэли «Хьюгенден»
Дизраэли — первый (и пока единственный) премьер-министр Великобритании еврейского происхождения, был фаворитом Виктории. Премьерство Дизраэли в 1870-х годах, отмеченное сочетанием социальных реформ внутри страны и активного империализма за рубежом — принесло королеве титул императрицы Индии. Виктория, в свою очередь, нанесла визит в Хьюгенден — честь, которую она оказала, кроме Дизраэли, еще только одному премьер-министру за время своего 64-летнего правления — и сделала своего любимца кавалером ордена Подвязки, старейшего и самого престижного рыцарского ордена Великобритании, вручаемого в качестве личного подарка монарха.
Дизраэли был крещен в англиканство в 12-летнем возрасте, после того, как его отец, Исаак Д'Израэли, ввязался в спор из-за неоплаченного штрафа с попечителями сефардской синагоги «Бевис Маркс».
Однако, несмотря на членство в Англиканской церкви, политические противники Дизраэли неустанно использовали его еврейское происхождение для нападок на него. Покупка им Хьюгендена в 1848 году, вскоре после того, как он стал лидером тори, отражала его глубоко консервативную тоску по прошлому — сельскому, аристократическому и иерархическому — которое стремительно уходило в прошлое после промышленной революции. Кроме того, он стремился создать себе имидж представителя класса помещиков, которые все еще доминировали в Консервативной партии.
«Хьюгенден», общий вид
Романтические представления Дизраэли об английской истории проявились в перестройке Хьюгендена, которая началась в 60-х годах. Скромное здание георгианской эпохи (18 век) было снесено. На его месте появились башенки и пинакли в готическом стиле, а интерьере был обогащен гипсовыми сводами. Результат восхитил Дизраэли, но был описан одним историком архитектуры как «безобразный».
Размолвка Исаака Д'Израэли с попечителями синагоги, несомненно, изменила ход британской истории. Только в 1858 году — через 21 год после того, как его сын был впервые избран в Палату общин — долгая борьба за эмансипацию евреев в Великобритании была завершена: парламент снял барьер, который фактически не позволял исповедующим иудаизм занимать места в нем.
Сам Дизраэли последовательно голосовал за реформу и впоследствии сыграл ключевую, закулисную роль в ее принятии. Однако гораздо более заметным и значимым участником кампании был сэр Дэвид Саломонс. Первый еврей на посту лорда-мэра Лондона, он был владельцем «Саломонса», загородного поместья в окрестностях Танбридж-Уэллса в графстве Кент.
Биржевой маклер, банкир и общинный лидер, Саломонс также был одним из первых в Англии мировых судей еврейского происхождения. Избранный в парламент от либералов в 1851 году, Саломонс попытался занять свое место в Палате общин, не принося христианской присяги. После реформы 1858 года Саломонс был успешно переизбран в 1859 году и оставался членом парламента до своей смерти в 1873-м. В настоящее время поместье является местом проведения свадеб и конференций, а в музее на его территории хранится скамья из парламента, с которой Саломонс был изгнан, когда боролся за гражданские и политические права евреев.
Загородное поместье Саломонса в Кенте
Если некоторые принадлежавшие британским евреям загородные дома, такие как «Найманс» и «Хьюгенден», отражали национальный стиль, другие имели более космополитический облик.
Курительная комната в поместье «Уоддесдон»
В долине Эйлсбери над типично английской деревней расположилось поместье «Уоддесдон», чьи шпили и башенки вдохновлены замками королей династии Валуа в долине Луары. Самый известный из домов семейства Ротшильдов в Англии, «Уоддесдон» является одним из самых посещаемых дворцов Великобритании.
Гостиная в поместье «Уоддесдон»
Барон Фердинанд де Ротшильд родился в Париже, вырос во Франкфурте и Вене, а в 1874 году купил обычную фермерскую усадьбу на вершине холма в Уоддесдоне, где не было даже водопровода, и начал грандиозное строительство, продолжавшееся семь лет.
Общий вид поместья «Уоддесдон»
Поместье, еще расширенное в 1889 году, прославилось своими эксклюзивными летними вечеринками «с субботы по понедельник». Здесь бывали члены королевской семьи, включая принца Уэльского (будущего Эдуарда VII), премьер-министры и члены кабинета, а также сливки аристократического общества.
Одна из вечеринок Ротшильдов, устроенных для принца Уэльского в июле 1894 года.
Сегодня дом, принадлежащий Национальному тресту и управляемый Фондом Ротшильдов, по-прежнему может похвастаться впечатляющей коллекцией французской мебели 18 века, севрского фарфора, гобеленов из Бове и портретов британской знати.
Наряду с любовью к коллекционированию, Фердинанд также разделял страсть своей семьи к политике. Дядя Фердинанда, Лайонел, выдвинул кандидатуру Саломонса на должность, благодаря которой в 1858 году он стал первым в Британии членом парламента, исповедующим иудаизм. А шурин Фердинанда, Нэтти, был членом парламента от Эйлсбери. Когда в 1885 году Нэтти стал членом Палаты лордов, открылась возможность для Фердинанда заменить его в Палате общин. Он занимал это место до своей смерти в 1898 году.
Столовая в «Уоддесдоне»
В участии Ротшильдов в политике не было ничего необычного: другие евреи из числа владельцев загородных домов нередко занимали государственные должности типа мировых судей. Филантропия также была делом, объединявшим богатых евреев и игравшим важную роль в их жизни.
Но, как показывает опыт Ротшильдов, которые стали мишенью антисемитских теорий заговора, богатство, власть и привилегии неизменно сопровождались подозрительностью, враждебностью и предрассудками.
Даже прожившие несколько поколений в Великобритании евреи — владельцы загородных домов оказывались в стороне от попытки нацистов уничтожить европейское еврейство. В этом году проект «Еврейские загородные дома» совместно с образовательным фондом «Холокост» разработал серию семинаров для учителей, посвященных часто упускаемой из виду теме отношения Великобритании к Холокосту. В центре внимания — попытки Месселей вывезти своих родственников из Германии перед войной.
В то время как дочь Альфреда, Ирен, ее муж, Вольфганг, и их дети нашли безопасность в Великобритании, другим повезло меньше. Родители Вольфганга и его сестра Вера остались в Киле. Когда Вера получила известие о том, что ее депортируют в концентрационный лагерь Терезиенштадт, она покончила с собой в июле 1942 года вместе с родителями.
На семинарах также рассматривается деятельность Ротшильдов по оказанию помощи европейским евреям, о которой рассказывается на выставке в «Уоддесдоне».
Джеймс де Ротшильд, который унаследовал дом своей двоюродной бабушки Алисы в 1922 году, использовал свое положение в парламенте, чтобы привлечь внимание к бедственному положению немецких евреев. Вместе со своей женой Дороти он также непосредственно помогал группе школьников из Франкфурта покинуть Германию.
В марте 1939 года 21 еврейский мальчик в возрасте от 8 до 13 лет прибыл в «Уоддесдон» вместе со своим директором, его женой и двумя дочерьми. Беженцев разместили в большом доме в деревне — The Cedars («Кедры»), где Джеймс и Дороти Ротшильд были частыми гостями. Как показывают письма и фотографии, хранящиеся в доме, многие из «кедровых мальчиков» поддерживали связь с Ротшильдами и посещали встречи выпускников в течение десятилетий после войны.
Шато де Сенефф
Влияние Холокоста, конечно, более остро ощущалось еврейскими владельцами загородных домов в континентальной Европе. Например, заброшенный замок 18 века Шато де Сенефф в Бельгии был куплен и отреставрирован в 1909 году банкиром и филантропом Францем Филиппсоном и его женой Изабель Майер. Благодаря своей руководящей роли в Еврейской колонизационной ассоциации, Филиппсон принимал активное участие в усилиях по оказанию помощи бедствующему восточноевропейскому еврейству, помогая переселять его представителей в сельскохозяйственные колонии в Северной и Южной Америке и в Палестине.
Франц Филиппсон с женой и внучкой
Однако перед началом Второй мировой войны Филиппсоны были вынуждены бежать из Европы в США. Во время немецкой оккупации Бельгии их замок попал в руки нацистов и стал загородным поместьем немецкого военного губернатора, генерала Александра фон Фалькенхаузена.
Вилла Либермана на Ванзее
Вилла Либермана на берлинском озере Ванзее рассказывает еще более трагическую историю. Один из ведущих немецких художников-импрессионистов, Макс Либерман, не устоял перед увлечением богатой буржуазии загородными домами и в 1909 году приобрел последний свободный участок в «колонии вилл Альсен» на Ванзее. Либерман сам разработал дизайн дома и сада, создав летнюю резиденцию для своей семьи. Занимая на протяжении многих лет пост президента Прусской академии искусств, он был объявлен почетным гражданином Берлина и награжден президентом Паулем Гинденбургом орлиным щитом Германского рейха в честь своего 80-летия в 1927 году. (Гинденбург, наряду с Альбертом Эйнштейном, был героем одного из более чем 200 портретов, написанных Либерманом).
Макс Либерман за работой на своей вилле
Когда же к власти пришли нацисты, Либерман был вынужден уйти в тень. Его работы были заклеймены как образчики «дегенеративного искусства и изъяты из государственных музеев». Его смерть в феврале 1935 года официально никак не отмечалась. В 1940 году вдова Либермана, Марта, была вынуждена продать дом Германской почте, которая организовала на вилле «тренировочный лагерь» для своих работниц.
В то время как дочь Либермана Кете с семьей эмигрировала, Марта осталась в Берлине. Она покончила с собой в 1943 году, накануне депортации.
Судьба Марты и миллионов других евреев была предрешена в начале предыдущего года всего в километре от бывшего дома, когда высокопоставленные нацисты собрались на печально известное совещание, чтобы спланировать осуществление Окончательного решения.