Хаим Сутин — гений или безумец?
Сутин самобытен. Его творчество трудно привязать к какому-либо из известных художественных течений
«Сутин — художник одновременно счастливой и чрезвычайно трудной судьбы. Творчество мастера высоко ценилось при жизни, он не был забыт и после своего раннего ухода.
В мире не так много живописцев, которым при жизни было бы посвящено 30 выставок, а после смерти ежегодно в разных странах открывалась хотя бы одна монографическая экспозиция. Хаим Сутин — художник, с каждым годом привлекающий все больше и больше внимания исследователей, музейных кураторов и коллекционеров», — говорит Марина Лошак, директор ГМИИ имени А. С. Пушкина.
Сутин самобытен. Его творчество трудно привязать к какому-либо из известных художественных течений. Одни исследователи полагали, что его полотна представляют примитивное искусство, другие видели в нем наследника французских традиций, черпающего вдохновение в живописи великих мастеров, таких как Жан-Батист Симеон Шарден или Гюстав Курбе. А в послевоенном Нью-Йорке Сутина чествовали как пророка нового экспрессивного абстракционизма.
Выставка «Хаим Сутин. Ретроспектива», которая проходит в Пушкинском музее с 24 октября 2017-го по 21 января 2018 года при поддержке банка ВТБ, — первая в России экспозиция, столь полно представляющая творчество художника. В залах музея представлено более 60 произведений: картины самого Сутина, работы старых мастеров, оказавших на него влияние, а также произведения современных художников, вдохновленных его полотнами. На выставке представлены три важнейших направления творчества мастера: портрет, натюрморт и пейзаж.
Портрет — жанр, которому Сутин был верен на протяжении всей жизни. С портретного рисунка началась творческая судьба художника, когда он, будучи подростком, пытался написать портрет старого еврея из своего местечка Смиловичи, за что был жестоко избит. Сутин происходил из религиозной семьи, а в иудаизме существует строжайший запрет на изображения людей.
Безусловно, знакомство в 1915 году с Амедео Модильяни, тесная дружба двух художников не могли не повлиять на творческий процесс. В портретах, созданных Сутиным в разные периоды, прослеживается влияние Модильяни: в композиции картины, в расположении фигур на полотне и даже во взгляде модели, в его некотором безразличии по отношению к художнику.
Начиная с 1916 года Сутин приходит к собственной оригинальной технике написания портретов. Прежде всего для него важно передать суть самого человека, а во что он одет, в каком интерьере находится — для художника не столь значимо. На полотнах мастера видно лишь лицо, изображенное в фас или в три четверти, и руки — выразительные, экспрессивные. Весь облик персонажа ни на миг не отпускает внимание зрителей, держит его в постоянном напряжении.
Почти все портреты, написанные Сутиным, поясные, изображения в полный рост практически отсутствуют — «Служка» и «Девушка в красном, опирающаяся на стул» скорее исключения. Не пишет художник и обнаженную натуру, его не интересуют ни физическая красота, ни уродство, человеческая плоть ему безразлична.
Особый интерес у Сутина вызывали люди в униформе, будь то пекарь или гостиничный лакей. Мундир, роба или фартук обезличивают, за ними сложнее разглядеть личность, что усложняет задачу портретиста.
С самых ранних пор Сутина привлекал жанр автопортета. Даже в поздних работах мастера в образах персонажей угадываются портретные черты самого художника.
Уже в ранний период творчества Хаим Сутин обратился к жанру натюрморта. Однако настоящая сила, мощь и расцвет живописи в натюрмортах достигли вершины в 1920-е годы, когда художник, накопив творческую энергию, обрел уверенность, внутреннюю свободу и получил финансовую независимость. В 1923 году на Сутина обрушилась слава — о нем заговорили не только в среде коллег по цеху, но и в среде художественных критиков и коллекционеров. Общее признание позволило ему окончательно выбраться из нищеты, творить вольно, разрабатывая свой индивидуальный изобразительный язык.
Условно натюрморты Сутина можно разделить на две группы. Первая — это ранние работы, когда он, прибывший в Париж голодающий мальчик из еврейского местечка, изображал кухонную утварь и простую еду бедняка: селедку, лук-порей, жалкую посуду. В этот период художник еще не обрел собственный стиль и находился под очевидным влиянием Поля Сезанна.
Вторая группа — картины, написанные Сутиным после 1925 года. В них — натюрмортах-размышлениях, натюрмортах-метафорах — видно мастерство живописца, вдохновленного творчеством Рембрандта, Жан-Батиста Симеона Шардена и Жан-Батиста Удри. Сутина влекли цвет и структура плоти. В своей парижской мастерской он написал самую знаменитую и самую мощную по эмоциональному воздействию на зрителя серию, в которую входят картины «Туша теленка» и «Туша быка».
Для Сутина натюрморты — это вовсе не аллегории человеческой силы, свойственные живописцам XVIII века, когда они демонстрировали свою принадлежность к аристократии и представляли этот жанр как свидетельство удачи на охоте и побед. Именно в натюрмортах Сутин смог полностью выразить себя, они позволяют понять не столько его художественную манеру мастера, сколько его самого.
Пейзаж в творчестве Сутина появляется в 1918 году, когда его агент и маршан Леопольд Зборовский отправил художника в городок Сере. Спустя почти десять лет, в 1927-м, Сутин пишет о своих пейзажах Сере: «Я никогда не касался кубизма, даже если в какой-то момент он меня привлекал. Когда я писал в Сере и в Кань, я помимо своей воли попал под его влияние и результат оказался не самый банальный». Польский искусствовед и романист Вальдемар Лысяк в эссе, посвященном мастеру, пишет: «…нельзя сказать, чтобы Сутин по образцу кубистов природу уничтожал и деформировал — он ее тиранил, грубо эксплуатировал, вспахивал». В свою очередь современница живописца и его близкий друг художница Маревна вспоминала: «Сутин слишком любил природу в ее разнообразных проявлениях, чтобы полностью погрузиться в абстракцию».
Если в натюрмортах мастера тщательно продумана и взвешена каждая деталь, то его пейзажи спонтанны, в них он совершенно не сдерживает эмоций. Очевидно, Сутин не ведутист. Безусловно, художник воспроизводит вид местности, который предстает перед его глазами, но пейзаж для него прежде всего еще одна возможность выразить свое отношение к жизни, обнажить душу и выплеснуть гнетущие размышления.
В пейзажах Сутина с особой ясностью прослеживается его стилистическое развитие. С течением времени работы становятся все более и более изломанными, со сложной композицией, не следующей никаким правилам, хотя именно в пейзажах этого периода просматривается влияние живописи Никола Пуссена. Оно заметно как в многослойных, сложносочиненных композициях картин, так и в выборе палитры.
Сутин всю последующую жизнь стыдился этого периода своего творчества, но, несмотря на это, именно благодаря пейзажам Сере сегодня есть возможность увидеть путь становления художника. Вырвавшись из Сере, живописец на долгие годы расстается с жанром пейзажа и возвращается к нему лишь в конце 1920-х — начале 1930-х.
Пейзажи шартрского периода и более поздние сильно отличаются от ранних работ Сутина, в них уже нет прежней страсти и безбрежной эмоциональности. А в серии с деревьями, написанной после 1936 года, ощущаются усталость от болезни и предчувствие приближающегося заката жизни.
Источник: ВТБ
Фёдор Дунаевский. Реабилитация образа «Курьера»
«Снимать все подряд не хочется. Как и сниматься»
Его помнят реально все, и конечно же, по пресловутому (но от этого не менее прекрасному) "Курьеру". Прекрасному каким-то особенно органичным проживанием актеров внутри рассказанной в фильме истории. Естественной непринужденностью.
Почти чеховская легкая авторская отчужденность – предоставление автором права самим героям жить и действовать. Притом так, словно ничего особенного не происходит – непритязательность фраз, случайность встреч, легкость общего настроения. А за этой будничной, в общем, картинкой творится масштабное действие, определяющее и показанное место, и время. Режиссерской роли там, как будто бы и нет.
А герои есть и, видимо, своей точечной, точно угаданной хроникальностью попали в самое сердце условного среднестатистического зрителя.
Вот и помнят Дунаевского по "Курьеру" и его герою – свежо и ярко. Но стоит его послушать или почитать (в интервью или соцсетях) и возникает совершенно четкое ощущение – изумляющее. Что он не очень-то любит упоминаний и связи с "Курьером" не потому что сноб или считает фильм так себе. А потому что, ну да, классный фильм, классная роль, но это только один фильм и одна роль. И одна выхваченная жизнью и ролью (во всех смыслах) его ипостась.
Потому что за всем, что он делает и произносит, кроется какая-то очевидная глыба смыслов и знаний, того, чем он готов и может поделиться, пока от него ждут рассказов о младшей Немоляевой и о том, как он получил свою роль в шахназаровской нетленке.
И все это тащится за ним больше 30 лет, скрывая что-то личное и подлинное, истинное его. Чужой костюм – прекрасный, стильный, ладно скроенный, легко сидящий. Но не его, или, по крайней мере, из которого он, что ли, давно и прилично вымахал.
Он говорит не только по-итальянски, по-немецки, по-английски, по-сербохорватски и на иврите, но и на диалектах многих из них. Уверяет, что выучить их удалось по его собственной методике. Легко и с видимым увлечением перескакивает с темы на тему, одна интересней другой, и все сплошь пронизано живыми и "авторскими" наблюдениями, внимая которым можно, как углубляясь по ссылкам в Википедии, просто уйти в это и не вернуться.
…В самой манере и сути высказываний, поведении и отношении ко многому угадывается какая-то огромная, неузнанная или, по крайней мере (надеемся), пока не обнаруженная "широкой общественности" многомудрость, в сочетании с иронией и самоиронией не оставляющая шансов скуке. Ощущение, что зритель, застряв с лелеемым образом Мирошникова из "Курьера" насильно удерживает в своей памяти того реального Федора Дунаевского, которым он является.
Хочется вызволить эту иронию и какую-то глубинную легкость отношения к тому, над чем иные трепещут, обнаружить щедрость ума и того, чем он готов делиться. Независимость от актерского тщеславия, от столь многого вообще, к чему так принято стремиться.
В его багаже много переездов, притом с "погружением" в очередную национальную (еврейскую, итальянскую, немецкую, еще какую) среду, во все пласты и слои подлинной местной жизни. Не ограничиваясь лаконичным эмигрантским кругом. Организованная "с нуля" музыкальная группа, мастерство одинаково органично чувствовать себя на съемочной площадке, "у руля" собственного бизнеса, на театральной сцене и в компании престарелых пациентов больницы, где трудился санитаром… Любой из этих фактов – готовая история, любой из них хватило бы на совершенно отдельную чью-то судьбу.
Он и поделился. Не про "Курьер". Про режиссуру, про свою книгу и музыкальную группу.
Про режиссуру:
Ю.М.-Ш: Неслучайным мне кажется, что в вас соединилось столько историй, профессий. Есть четкое ощущение, что из вас должен получиться отличный режиссер. Чувствуется наличие какого-то, простите, органа, отвечающего за режиссуру. То, что в вас присутствует по умолчанию, природно. Плюс этот кругозор ввиду переездов и какая-то возможность воспринимать все как бы сверху, со стороны, с позиции более объективной, не привязанной, что ли. Плюс юмор.
Ф.Д: Всю мою деятельность можно назвать режиссерской. Начиная от службы санитаром в доме престарелых в Тель-Авиве, заканчивая руководством собственным бизнесом в Италии. Так что "орган" действительно есть.
Ю.М.-Ш: Как можно режиссировать будучи санитаром?
Ф.Д: В больнице были две группировки – эфиопов и арабов. Эфиопских евреев и арабских студентов-медиков. И между ними я. Приходилось режиссировать какие-то ситуации, манипулировать, выстраивать сюжеты и мизансцены. Правда, кончилось тем, что со временем меня все равно оттуда выжили. То немногое, что я там имел – я уже даже на это не мог рассчитывать. Настоящие мафиозные группировки, разборки и распределение доходов. Выгодные смены, любимчики начальства, романы, подсиживания, подставы. А в кино…во-первых, я не доучился на курсе Сергея Соловьева. И, с учетом того, что я был у него, наверное, любимым учеником, планка достаточно высока. Снимают с начала 90-х любые осветители и гримеры, а еще сегодня продюсеры стали все снимать. А то не дай Бог, деньги мимо пролетят. Снимать все подряд тоже не хочется. Как и сниматься. В любом "пиф-паф"-сериале, занять чужую нишу. Сразу проследовать в кассу пока не получается, приходится еще иногда и принимать участие в утомительном процессе съемок.
Для хорошего кино обязательно должна быть хорошая история. Я хороших историй в нашем современном кино вообще не помню. И не слежу за этим. Хотя фильм "8 1\2 долларов" из того, раннего периода нашего кино, мне как раз очень нравится. И "Даун-хаус" мне нравится.
А сегодня, поскольку историй нет, их приходится писать самим режиссерам. И они так пишут, что не могут этого не делать. Они реально все время живут в своей работе, просыпаются ночью или, как Менделеев со своей таблицей, видят во сне все, что нужно и переносят это на бумагу, а потом на экран. Т.е. эти люди живут своим делом, кино, сценариями, а это не моя история. Я так не могу, это не мое. Сдалось оно мне это кино!
Ю.М.Ш: Ну хорошо, а если предложат какую-то готовую потрясающую историю, некий проект, с командой…
Ф.Д: Я в такие чудеса не верю. В зубных фей и в санта-клаусов только.
Ю.М.-Ш: А если это будет какой-то совместный проект? С европейскими или какими-то другими странами?
Ф.Д: Вот это уже вероятнее.
Ю.М.-Ш: В российское кино у вас веры меньше?
Ф.Д: Да мне вообще не очень интересно кино. Я больше музыку люблю. Ну да, что-то я там просмотрел из того, что я считаю, не посмотреть неприлично. Всех этих феллини и бертоллуч я посмотрел, ну да, еще во ВГИКе. За нашим кино не особо слежу. Мне это не так интересно. У меня есть куча друзей в разных странах мира, которые вообще не знают, что я когда-то снимался в кино.
Ю.М.-Ш: А например, в Италии, были предложения сниматься?
Ф.Д: Я там вообще не позиционировался так, хотя и дружил с Тонино Гуэррой и меня звали сниматься. Но у меня был выгодный бизнес с подчиненными, это довольно серьезное занятие. А с самим кино, особенно в те годы, когда я там постоянно жил, там были еще большие проблемы, чем тут.
Откуда у людей взялись иллюзии о том, что где-то на земле существует рай, мне непонятно. И мне почему-то все время с этими иллюзиями приходится бороться. Книга - самая удобная форма для описания этого.
Про книгу:
Ю.М.-Ш: Вы пишете книгу?
Ф.Д: Да. Я наговорил с редактором, своей визави, на диктофон свои истории, дальше это надо все нанизать на какой-то стержень, перенося на бумажку. Все это было наговорено в форме интервью – мне понятной и привычной. Просто в книгу вошло то, что обычно меня не спрашивают, те вещи, которые мне самому хотелось рассказать. Мы все это записали, но пока это еще не оформлено ни у нее, ни у меня.
Это такие размышления, рассказы. Пока мы не понимаем, какая там должна быть структура, но материал уже есть. Потом, когда это все соберется в готовую книгу, я ее выложу в открытый доступ или что-то вроде… Заработать на первой книге все равно не получится. Когда она будет готова, я ее сам тут же переведу на итальянский и издам в Италии. Потому что там есть много такого, что может быть интересно и тамошнему читателю.
Потому что я там много рассказываю про свою итальянскую жизнь, про свою жизнь в Израиле, это не совсем книга воспоминаний маршала Тухачевского о победах гражданских. Там не столько про себя, сколько про то, в какие ситуации в жизни мне приходилось попадать. Которые в обычном интервью не расскажешь — просто потому что это слишком объемный формат.
А книга – это формат, когда люди уже изначально из-за тебя купили эту книжку и уже готовы к тому, что ты будешь описывать какие-то вещи более развернуто. Много букв, в общем. В Фейсбуке много букв не напишешь, в интервью не расскажешь, а в книге – без всякой цензуры, в том числе, самоцензуры – любые истории. Некоторые из историй завиральные, некоторые – нет.
Как это выглядит? Например, когда люди сидят на терраске на даче, никуда не торопятся, они свою программу выполнили, и вот - кто-то в карты играет, кто-то за грибами пошел. И в таком формате человек рассказывает историю: "А вот помнишь, я тогда-то переоделся в форму солдата ООН и пошел в Иорданию за сигаретами через границу?". Тебе говорят: "Да не может быть!". Но был такой случай действительно! Я служил на границе с Иорданией в городе Иерихон. Мы с солдатом, будучи одного размера, поменялись формами и я пошел в деревню за сигаретами, блок которых стоит 10 долларов. Пачка – доллар. На спор, конечно! Ну, и всякие такие истории в книге…Иные, повторюсь, реальные, а некоторые – завиральные. Эта – реальная.
Ю.М.-Ш: А как проверить, что она – не завиральная?
Ф.Д: А никак!
Ю.М.-Ш: А что за "Лига лузеров"?
Ф.Д: Это мы с Денисом Билуновым давно организовали такую историю…Мы тогда были с ним музыкальными продюсерами.
В Чехии была такая партия, которая называлась "Вечная оппозиция" - вот у нас был аналог ее – когда люди сидят в трениках перед телевизором и ругают всё и вся, и у них для этого всегда есть куча аргументов, все очень доказательно. Всегда могут объяснить свою гражданскую позицию: почему это так плохо и почему, например, хуже, чем то, что было. Это была единственная партия, в которую я вступил в своей жизни. Вступительный взнос был 10 л пива – пиво стоило 1 марку, а я заплатил 10, проставился, и мне выдали членский билет с фотографией. Это было в каком-то 89-м, что ли, году.
Ну, а в России такой партии не было, так что я придумал, по сути, аналог, да и у нас это было связано с музыкой – потому что мы тогда продюсировали несколько музыкальных коллективов и проект видео-арта в культурном центре "Калитка".
Несколько месяцев мы просуществовали, как все подобные начинания. Провели фестиваль, а потом все это развалилось благополучно и все об этом забыли. Потом были какие-то другие проекты. Так что "Лига лузеров" - это такое состояние души, юморное и независимое.
Про музыку:
Ю.М.-Ш: А что за песни на итальянском языке?
Ф.Д: А это вот происходит как раз сейчас – буквально вчера была репетиция. Две песни на неаполитанском диалекте, это отвратительно! Мерзость. Диалект этот просто ужасен. Это искореженный испорченный итальянский. Я не понимаю в нем ничего, приходилось находить перевод на итальянский, чтобы что-то понять и спеть.
Одна песня – Blue Canary, которая была написана сицилианцами в Америке на английском языке в 30-х гг., а потом уже переведена на итальянский, а с него обратно на сицилийский. Вторая – Tu vuo fa l`americano – ну, тут понятно, что это смесь наполитано с английским. Ну так, весело получается!
Мы называемся Banda Dunaevsky. И на иврите, кстати, я тоже пою несколько песен. А еще я шаманю, камлаю, танцую, играю на трубе, бубне, дарбуке, варгане и гитаре.
Музыканты профессиональные, и я пою – смысл, надо сказать, не в том, чтоб мне поразить всех голосом Робертино Лоретти, которого у меня, кстати, нет, а в том, что мне это нравится. Я люблю итальянскую эстраду 50-х годов, и оказалось, что в Москве есть еще какое-то количество людей, которые тоже ее любят. А ее здесь нет.
…Я хочу всячески удалиться от своего светлого кинематографического образа. Все, что я делаю сегодня, по сути, не имеет отношения к кино. И мне нравится музыка! А в концертах хочется еще делать такую программу: когда поэт Саша Аронов читает свои стихи, а мы поем адаптированные (типа три куплета на итальянском и один на русском) песни.
Ю.М.-Ш: Мне очень понравилось по атмосфере и настроению то, что есть в Сети. Будет диск?
Ф.Д: Наш продюсер - он же администратор, и он же клавишник (оказалось, что он еще и гениальный пианист) – Алексей Привалов, директор группы СерьГа, с Сергеем Галаниным мы тоже дружим).
Будет диск. Будем выступать в клубах. В таком формате мы хотим какое-то время погастролировать, не очень сильно отъезжая от Москвы. Это хобби. Мне петь нравится, я всегда это любил. Учился в музыкальной школе, играл на разных инструментах, пел в хоре. Петь умею, мне просто доставляет удовольствие выступать таким образом перед публикой. Если бы я пел, зажав себе нос, "Земля в иллюминаторе" на встрече с публикой, мне это было бы отвратительно. А так как я пою приятные мне итальянские песни, еще и с совершенно классными музыкантами…они так зажигают!
В прошлом году у меня был концерт в рюмочной в Зюзине – так там даже тайные антисемиты позалезали на столы и пели хором "Хаву Нагилу", рубашки разрывая в клочья. Адреналин, кайф, энергия. Это кажется, что люди приходят пожрать энергию артиста, а на самом-то деле ровно наоборот!
Ю.М.-Ш: Кроме Алексея Привалова кто еще играет в Banda Dunaevsky?
Ф.Д: Алексей только недавно влился. Остальные – Миша Алексеев, звукорежиссер из «Несчастного случая», и Петр Миков (худрук, гитара, ритм, соло), Алексей Денисов (барабаны), Алексей Маляров (бас-гитара) из кавер-группы "Шёлк" и группы "Конец фильма".
Ю.М.-Ш: Это что-то новое?..
Ф.Д: Нет, это не новое. Очень хорошо забытое и очень старое. А еще поэт Александр Аронов написал для нас несколько текстов песен – часть из них это перевод старых итальянских песен, а часть – отдельные самостоятельные произведения. Вообще, настоящие серьезные музыканты оказались в Москве и со мной рядом. Где-то заграницей я об этом и мечтать не мог.
Ю.М.-Ш: Тот самый культурный пласт, по которому тоскуешь и из-за которого возвращаешься.
Ф.Д: Да! И эта возможность обмениваться и делиться.
Все-таки про кино:
Когда меня приглашают вести творческие вечера, я еще читаю, например, стихи Саши Гутина. Одно дело, когда люди пришли ко мне, как к артисту – это одно дело. Мне это, честно говоря, не очень интересно – это все давно себя изжило. У меня нет свежих фильмов, не брать же в расчет свои кусочки из сериалов. Хотя в сериале, который только что вышел – "Морозовы" – у меня очень хорошая роль! Я там играю пластического хирурга - гнусного мерзавца, Сергея Марковича.
Все мои сериальные роли – мне за них не стыдно, в совсем "пиф-паф" я не снимаюсь. До "Морозовых" был еще сериал "Казаки", где я играю перебежчика "Володю Шарапова", такого, который "и нашим и вашим", засланный казачок. Сериал вообще мне нравится, он шикарно снят режиссером Станиславом Мареевым. В таком сниматься вполне не стыдно.
И у меня фильмов все-таки становится больше. В прошлом году их было два, в этом четыре. В следующем – наверное, восемь, потом шестнадцать? Посмотрим.
Артисту-то надо сниматься время от времени. Держать оружие в масле. Конечно, хорошо бы в театре еще играть.
Ну, вот снимаюсь я в сериалах – так я из-за денег снимаюсь. Потому что мне нужно кормить огромное количество детей и где-то надо на это деньги брать. Я не снимаюсь в главных ролях, я не хочу сниматься везде и всегда. Меня устраивают маленькие роли, эпизоды за много денег. Чтобы один раз сняться дня за три и все, а потом сиди дома и вари борщ или фобо.
Ю.М.-Ш: А что, кстати, с театром?
Ф.Д: Нет, в театр российский я тоже не вписываюсь. Во все эти схемы кириллов серебренников я вообще не попадаю. Мимо пролетел.
Ю.М.-Ш: А антреприза?
Ф.Д: Антреприза – когда на баблос и на кассу только работают, там вообще такое качество…И потом, я не медийный персонаж, я же не в "Камеди Клаб" шутки юмора шучу. Если бы я был легко узнаваем, меня бы приглашали в антрепризу, где играют три-четыре артиста, и реквизит со всеми костюмами в два чемодана вмещается вместе с ними же. И поехали! В Анапу, Новороссийск, Надым, Кагалым, кассу сняли и улетели. Гастрольная жизнь…а у меня дети. Да меня и не зовут. Я не такой узнаваемый. К Малахову хожу в последнее время раз в год…
Есть приличная антреприза – но это из ста – две-три. Не назову имен, но вот есть такие муж с женой, они почему-то назло всем делают хорошо. Но они меня не зовут. Но ничего страшного. В любом случае, это все для денег, ни о каком искусстве речь не идет и для меня здесь просто есть более или менее стыдные вещи.
Ю.М.-Ш: Может, пора преподавать?
Ф.Д: Да я бы с удовольствием преподавал итальянский, но мне нужен большой масштаб. Преподавать на курсах крашеным наташкам, которые спешат улететь к своим винченцам…Я говорю значительно лучше даже продвинутых и считающихся очень культурными по местным меркам итальянцев. Но у меня вообще нет никаких дипломов и документов…кроме водительского удостоверения. Я даже аттестат свой не могу восстановить – той школы, которую я закончил, уже нет (я в вечерней школе доучивался).
А лекции, преподавание…Ну если только шаманить.
Ю.М.-Ш: Понятно. Вам паству подавай.
Ф.Д: Да нет, просто это в целом, конечно, малоперспективно – преподавать итальянский в России. А что еще? Актерское мастерство, что ли?
Я просто всю свою жизнь делаю только то, что хочу. И я дальше актером не захотел становиться, не потому, что у меня не получилось, а потому что я не хочу. Да, я насобирал какую-то информацию, которую хочу и готов транслировать. Но мне не хочется подстраиваться под стереотипы или ломать их. Мне трудно в навязанной системе. Постоянно противостоять сложившимся стереотипам. Вот раз ты снялся в кино, ты должен хотеть сниматься в кино!
Я изначально не чувствовал себя своим ни в сфере кино, ни в перестроечный период в нашей стране. Это мое качество меня и вытолкнуло отсюда, и не давало чувствовать себя в комфортно в нашем кинематографе. Или где-то еще.
…Он рассказывает о той самой методике изучения языка – когда нужно впасть в детство. "Как ребенок учится говорить – так и самому в иностранном языке начать с этого. Простые короткие фразы, мультики, букварь. Учим пословицы и поговорки, потом глянец для девочек 12 лет – фразы короткие и тупые, вокабуляр из 50 слов – ведь столько же их примерно у девочки? Много картинок, Джастин Бибер – придется, конечно, через себя в чем-то переступить, но потом постепенно можно дойти до журналов про рок-музыку. "Плейбой" тоже очень литературный журнал, очень правильный.
И вот мы уже доходим до понимания газеты. Плюс аудио-визуальные ряды – боевики, пиф-паф, можно дозреть до любовных сериалов, где лексика уже из 150 слов (корней хотя б) уже можно поддерживать разговор. Через месяц-полтора ты уже с крестьянами можешь выменивать на стеклянные бусы продукты питания и сойдешь за своего вполне".
Вот в этом весь Федор Дунаевский. В легкости позволять себе впасть, когда надо, в детство, потом из него выпрыгнуть и отправиться дальше, в другое душевное состояние, настроение и атмосферу. Потому он и впитывает все, как губка, и есть чем поделиться, и притом – с легкостью, юмором, щедрым багажом лексическим и жизненным. Играючи! Потому и "сдалось мне это кино!». В этом потрясающая его независимость – от навязанных стереотипов и заданных кем-то другим правил. У него они свои. Или, может, его главное правило – отсутствие всяких правил?
Вот за эту методику жить – то по-детски, то всерьез, по-своему, с добротой и самоиронией – мне и хочется прочитать его книгу, которая выйдет. Сходить на концерт и дождаться еще какого-нибудь его проявления. Потому что Федор Дунаевский – интересный автор и клевый музыкант. А вовсе не потому что он – "Курьер". Или хотя бы не только поэтому.
Юлия Милович-Шералиева
Источник: SuperСтиль