«Книга грязи». Как еврей-панк-рокер получил премию за роман о Холокосте
«Книга грязи» - вдумчивое и лирическое, полное трагизма повествование о Холокосте на примере одной конкретно взятой еврейской семьи
Маргарита Марьяновскаянезависимый журналист
Лауреат литературной премии Гольдберга Брэм Прессер выглядит совсем не как писатель в классическом представлении. Пирсинг на губах, длинные спутанные дреды и причудливая борода делают его больше похожим на бунтаря-неформала, что недалеко от истины.
При этом бывший лидер австралийской панк-рок группы Yidcore, которая, опираясь на еврейский музыкальный опыт, достигла в своей стилистической нише значительных успехов с кавер-версиями классических еврейских хитов (Fiddler on the Roof, например) и собственным оригинальным материалом, в прошлом месяце получил награду Совета Еврейской книги за свой первый роман.
«Книга грязи» - вдумчивое и лирическое, полное трагизма повествование о Холокосте на примере одной конкретно взятой еврейской семьи - старшего поколения семьи самого Прессера, которым довелось познать на себе ад концлагерей и утрату самых близких людей.
Однако, несмотря на мрачную тематику и зловещее предупреждение в самом начале книги («Почти все, о ком написано в этой книге – мертвы»), жюри Совета Еврейской книги отметило литературный талант Прессера, присудив ему премию Гольдберга за лучший дебют в жанре художественной литературы.
Дед Прессера Яаков Ранда, рассказывает автор книги в интервью, не любил распространяться на тему войны и геноцида евреев, стараясь не рассказывать детям о тысячах увиденных собственными глазами смертей, «однако кошмарам время от времени удавалось прорваться через блок памяти и его мать ночами порой будили крики ужаса».
Брэм Прессер на своей бар-мицве вместе с дедом Джейкобом Рэндом (Яаков Ранда)
Но дважды о своем горьком опыте дед все же рассказал. Первый раз это случилось в День памяти жертв Холокоста в школе, где он преподавал. Второй – под давлением внука, который случайно увидел в Интернете старую статью из мельбурнской газеты, рассказывающую о его деде.
В частности, там говорилось о том, что Ранда в годы Второй мировой состоял в так называемой «Талмуд-команде». В группу входили узники-ученые, в задачи которых входила оценка стоимости конфискованных нацистами еврейских книг, артефактов и других культурных и религиозных ценностей.
Самое ценное из награбленного гитлеровцы намеревались использовать в качестве экспонатов так называемого «Музея вымершей расы», который планировалось создать после победы Третьего Рейха, как своеобразный «памятник» еврейской культуре, которую они поставили себе цель уничтожить вместе со всеми ее носителями.
Последнее фото Яакова Ранды перед тем, как оказаться в аду концлагерей вместе с его учениками. Ранда слева, в костюме
По словам Брэма Прессера, изначально книгу писать он не собирался. Его целью было восстановление по крупицам судьбы своего деда. Однако чем больше он узнавал, тем больше его интересовала история его семьи, члены которой в романе действуют наряду с историческими личностями (президент Чехии довоенного периода Томаш Масарик и Махараль из Праги Йегуди Лёв бен Бецалель – крупнейших галахический мыслитель XVI века) и вымышленными персонажами.
Памятник Махаралю в Праге
Чтобы соткать из этих разрозненных характеров цельное литературное полотно, Прессеру пришлось провести годы в исследованиях и многочисленных поездках в Чехию, Израиль, Польшу, США и Великобританию, в процессе, по его словам, «пожирая сотни книг».
В конечном итоге мистический пересказ прошлого собственной семьи тесно перемешался в книге Прессера с результатами его собственных исследований, где зачастую в соответствии с разными источниками освещаются различные версии одних и тех же событий. По словам автора, он не мог позволить себе ошибиться в описании условий жизни в концлагерях, поскольку речь шла о людях, которым суждено было погибнуть.
Прессер отмечает, что писателем он, по большому счету, стал благодаря случаю, движимый стремлением больше узнать о своем дедушке. Однако и звездой еврейской панк-рок-сцены 20 годами ранее он стал столь же случайно.
«Я всегда увлекался стилем хэви-метал. В старших классах я играл в альтернативной рок-группе, во время учебы в колледже играл в группе Еврейского студенческого союза. Однажды мы решили, что было бы забавно делать панк-версии популярных песен, после чего сыграли в рок-обработке «Иерушалаим шель Заав», публике это понравилось, кто-то поставил запись руководителю, нас попросили записать демо и понеслось», - вспоминает Прессер.
Вскоре группа приобрела собственную аудиторию в Австралии, сняла несколько видеоклипов, которые нередко транслировали музыкальные каналы, играла в США на фестивалях и в престижных клубах, в том числе и в легендарном CBGB.
Yidcore на сцене
Однако у этой известности была и вторая сторона медали. Yidcore стала предметом обсуждения на неонацистских форумах, в адрес участников коллектива посыпались угрозы, хотя до каких-либо инцидентов так и не дошло.
«Панк-рок-сцена тепло нас приняла. Коллеги активно поддерживали нас и защищали», - отмечает Прессер.
В турах и выступлениях промчались почти почти два десятилетия и однажды Прессер и другой основатель Yidcore, к тому времени женившийся, приняли решение прекратить музыкальную карьеру.
За годы на рок-сцене успевший получить юридическую степень Прессер вскоре стал адвокатом, хотя адвокатская деятельность бывшего рокера не обходилась без курьезов. С его экстравагантной внешностью Прессера судьи нередко принимали в зале суда за подзащитного, но никак за адвоката. «Книга грязи» была выпущена им во время отпуска в адвокатской коллегии.
Сегодня Прессер – примерный семьянин, воспитывающий маленькую дочь и параллельно работающий сразу над двумя новыми книгами, одновременно занимаясь продвижением своего первого романа.
«Когда ты посвящаешь восемь лет одной книге, к ее релизу уже сомневаешься, что она кому-то будет интересна», - отмечает он, - Однако когда видишь, что аудитория ее читает, понимаешь, что по-настоящему счастлив».
Сергей Колмановский: «Еврей с ярко выраженным национальным самосознанием не эмигрирует в Германию»
Эмиграция — шаг отчаянный, связанный с сильнейшей ломкой жизни, со стрессом
Евгений Кудряцпублицист, обозреватель интернет-канала Итон-TV
Сергей Эдуардович Колмановский (творческий псевдоним Томин) — известный российский композитор, член Союза композиторов СССР с 1970 года, автор сочинений самых разных жанров — от песен и мюзиклов до квартетов и ораторий. С 1990 года живёт в Германии. В эмиграции стал выступать с концертами как пианист, шансонье и дирижёр, а также с музыковедческими лекциями. Активно печатается как журналист, в том числе и на сайте Stmegi.com. Сегодня Сергей Эдуардович — собеседник нашего портала.
- Сергей Эдуардович, одна из главных проблем эмиграции – это изучение языка. Как вы решали ее?
- Мне изначально было ясно, насколько безупречное знание языка необходимо человеку моей профессии. Ведь найти аргументы в споре, скажем, с режиссёром или дирижёром, даже на русском языке бывает безумно трудно. Я очень долго и упорно учил немецкий язык и скажу без ложной скромности, что теперь могу по-немецки вести концерты, выступать с докладами, принимать участие в дискуссии на любую тему. Но не сбылась моя мечта насладиться чтением моих любимых немецких поэтов в оригинале. В России традиционно (а в Советском Союзе особенно) мастерство литературного перевода находилась на необыкновенно высоком уровне. Этим видом творчества порою занимались и великие поэты, придавленные властью, вплоть до Пастернака. И когда я теперь читаю стихи, скажем, Рильке, они мне кажутся весьма средним переводом с русского. Конечно, я понимаю, о чём там речь, но обаяние стиха для меня теряется. На это жалуются и соотечественники, эмигрировавшие в Великобританию, Америку или Австралию. Они говорят, что в оригинале стихи Роберта Бёрнса не идут ни в какое сравнение с тем, что мы знаем в переводе Маршака. Я стал искать стихи, русский перевод которых не мешал бы мне насладиться немецким оригиналом и увлёкся одним из главных направлений немецкой поэзии — абсурдизмом. Я не знаю, переводились ли эти стихи на русский язык. Во всяком случае, я их по-русски не читал. Насколько я чувствую, абсурдизм, распространённый даже в немецкой народной поэзии, — это одна из форм противовеса немецкому стремлению к порядку и пунктуальности. Нет слов, своим трудолюбием и организованностью немцы многого добились, но ведь верно говорится, что человек может обойтись без самого необходимого, но нельзя обойтись без лишнего. Значительный процент немцев после выхода на пенсию переезжает жить в Италию или Испанию, и мне представляется, что они едут не только за солнцем и морем, но и за этим самым лишним, за расслаблением. Я написал цикл из десяти романсов на стихи Курта Швиттерса под общим названием «Нет розы без шипов». Швиттерс — «римский папа» немецкого абсурдизма и мой земляк — житель Ганновера. Эти романсы поют многие исполнители: Эдгар Шефер, Ольга Гразер, Наталья Гонохова. Поскольку я советский человек, и с этим уже ничего не сделаешь, а, как известно, «у советских собственная гордость», то я стал искать советских поэтов-абсурдистов.
- Хармса и других «ОБЭРИУТов?
- Нет, я нашёл очень интересную поэтессу — Ренату Муху. На её стихи я написал четыре «коротышки», которые пока исполнятся только с моим участием. У нас в Ганновере есть очень хорошая певица, Мария Народович, которая их поёт в моих концертах.
Ансамбль «Арпеджиато»
- Кроме сочинения и концертов вы ещё занимаетесь музыковедческой и журналисткой деятельностью. Почему вы решили расширить свой творческий диапазон?
- Эмиграция — это шаг отчаянный, связанный с сильнейшей ломкой жизни, со стрессом. Часто этот вираж является импульсом пробуждения ранее дремавших потребностей и способностей. Кроме того, разносторонняя деятельность очень удобна. Приятно думать, что для журналиста я пою и играю на рояле совсем неплохо, а для дирижёра — неплохо конферирую на двух языках. Но, говоря серьёзно, мой первый очерк, «Химеры эмиграции», который неоднократно звучал в эфире радиостанции «Свобода», был связан с побуждением, которое советскими людьми формулировалось, как «Не могу молчать!». Я жил тогда ещё в лагере для перемещённых лиц и совершенно не переносил эмигрантского нытья, против которого и решил выступить публично. Второй взволновавшей меня темой был еврейский вопрос, который в результате перестройки перестал замалчиваться, а, наоборот, стал активно дискутироваться. Только гласность стала пониматься многими как возможность самых безответственных заявлений. Антисемитизм — страшное явление, как и советская власть, но это не значит, что по этому поводу можно так беззастенчиво врать! Например, стал общим местом абсурдный постулат о том, что антисемитизм в Россию появился вместе с советской властью. Это беспардонная ложь, против которой я выступал и в печати, и с докладами уже перед немецкой аудиторией. Впоследствии круг тем, интересовавших меня как журналиста, значительно расширился. Я стал писать очерки о композиторах, поэтах и певцах, освоил жанр интервью и даже написал рассказ «Честь мундира», который был не однажды опубликован. В последнее время я всё больше склоняюсь к воспоминаниям, видно, сказывается возраст. Опубликовал даже мемуарную книгу («Пока я помню....» – книга воспоминаний об отце, известном композиторе Эдуарде Колмановском и его друзьях и соавторах — певцах, актёрах, режиссёрах, поэтах).
«Клезмер-трио»: Георг Буш, Мария Народович, Сергей Колмановский
- Расскажите, пожалуйста, о еврейской теме в вашем творчестве. Интересовались ли вы этой проблематикой на родине? Судя по всему в вашей семье не соблюдались еврейские традиции?
- В моей семье не культивировались еврейские традиции, и они меня совершенно не интересовали, и я даже сейчас не знаю, кто из моих московских друзей — еврей, а кто — нет. И уехал я не от антисемитизма, который меня, честно говоря, почти и не касался, а просто за лучшими условиями для жизни и особенно для творчества. Ведь ясно, что еврей с ярко выраженным национальным самосознанием не эмигрирует в Германию, а едет в Израиль или Америку. Но Германия не только приняла меня именно по причине еврейского происхождения, но и предоставила возможность сотрудничать с любыми СМИ только на том основании, что я еврей из СССР. Нас на заре моей эмиграции было здесь очень мало, и мы были в центре внимания общественности. Поэтому я счёл своим долгом проявить своё еврейство доступным мне путём, проще говоря, сочинить какое-то произведение, связанное с еврейской темой. Но постепенно я так увлёкся еврейской народной музыкой, что чувство надолго отступило в тень. Я обработал большое количество народных мелодий, которые стали основой репертуара двух созданных и руководимых мною музыкальных коллективов: «Арпеджиато» и «Клезмер-трио». Для этих коллективов мною написано также достаточно собственных сочинений.
Кантор и кларнетист Андрей Ситнов
- Насколько мне известно, ваше наиболее часто исполняемое сочинение еврейской тематики — оратория «Хрустальная ночь» — написано не для собственного ансамбля. Чем это можно объяснить?
- Это сочинение было написано к 75-летию Хрустальной ночи, которое отмечалось в 2013 году по инициативе руководителя ансамбля «Шалом, хаверим!» при еврейской ортодоксальной общине Наума Нусбаума. Для этой группы оратория, естественно, и предназначалась. В поиске литературного материала я познакомился с поэзией известного австрийского литератора Петера Пауля Виплингера. У него было несколько разрозненных стихов на нужную мне тему, но композицию из них я составил сам, и, слава Богу!, поэт остался ею вполне доволен — вот уж где мне пригодилось знание языка! В качестве солиста выступил кантор нашей синагоги Андрей Ситнов — и как певец, и как кларнетист. Его полноценное музыкальное образование было очень важно для меня, поскольку канторы, владеющие определённой манерой, очень нужной в этом опусе, обычно учат свою партию со слуха. У них как правило бывают проблемы с нотной грамотой. Это, конечно, ограничило бы возможности композитора.
Наум Нусбаум
Давняя творческая и человеческая дружба связывает меня с артистом Петером Яптоком, которого я привлёк к проекту как чтеца. «Хрустальная ночь» исполнялась много раз, а однажды она прозвучала прямо на площади Свободы в Потсдаме, где на стену давали видеозапись её исполнения. Я не на шутку волновался, боялся, что музыка потонет в гомоне толпы, но люди слушали, затаив дыхание. Значит, им близка эта тема. Никто и ничто не забыто. Однако ни это, ни другие мои сочинения нельзя назвать еврейскими. Это музыка русского советского композитора на еврейскую тему. А мне бы хотелось на прощание познакомить читателей этого портала соответственно с еврейской музыкой. Вот ссылка на мою композицию «Grüß Gott! Salut! Schalom!“, в середине и конце которой я цитирую еврейскую народную песню из репертуара любимого мною кантора Малевского. Так что Шалом, дорогие читатели!