Играй, играй же, скрипочка!
Трай-ля, трай-ля, трай-ли!
Звучит по саду музыка,
Теряется вдали...
В семье меламеда, а по совместительству столяра и переплётчика, Моисея Кви́тко, 11 ноября 1890 года согласно записи в книге, родился мальчик, получивший имя Лейб. Никто, конечно, и предположить не мог, что ребёнку, появившемуся на свет в крохотном подольском местечке Голосков в очень бедной семье, и чья судьба была в лучшем случае выучиться писать на идише, доведётся сказать значимое слово в русскоязычной детской литературе!Да, в переводах, но всё же! А переводили замечательные специалисты: Самуил Маршак, Корней Чуковский, Сергей Михалков, Елена Благинина...
Лейб рано потерял близких. Болезни и невзгоды извели почти всю семью. А он только лишь начал ходить в хедер, где преподавал отец.
— Родители, — напишет он в автобиографии, — умерли рано от туберкулёза, равно как и все мои пятеро сестёр и братьев. С десяти лет я работал для своего пропитания. О школе не смел и мечтать. Школу я видел только снаружи.
Его воспитывала бабушка. Она, вся в делах, пока могла, заменяла и мать, и отца: вела хозяйство, ухаживала за малышом, рассказывала сказки. Со временем подзабылись черты её доброго лица, но накрепко запали в память неутомимые, «танцующие» руки:
Я с бабушкой своею
Дружу давным-давно.
Она во всех затеях
Со мною заодно.
Я с ней не знаю скуки,
И все мне любо в ней.
Но бабушкины руки
Люблю всего сильней.
В 10 лет Лейбу, круглому сироте, пришлось самому добывать пропитание: мальчиком на побегушках на маслобойном заводе, у кожевника, маляра, у заготовщика, в окружении таких же изнурённых и бездомных ребятишек.
— Жил я до революции жизнью битой бродячей собаки, — вспоминал Квитко, — грош цена была этой жизни!
Однако истинный талант пробьёт себе путь в любых, самых тяжких условиях: мальчик стал «говорить» стихи, запоминая родившиеся строфы наизусть — писать и читать он не умел. Понимая свою ограниченность, Лейб самоуком освоил еврейскую и русскую грамоту, так и не попав за парту. Теперь он мог свои вирши заносить в тетрадь. Стихи в основном выходили детские, наивно-простоватые и очень светлые, стихи-воспоминания:
Сбегаю к колодцу
Мигом за водою.
Даст с собою бабка
Мне ведро худое.
Опущу ведёрко,
А вода в колодце
Как пойдет кругами,
Точно улыбнётся.
Стихи рождались на русском, украинском, а больше всего — на идише.
Лишь в 1915 году Квитко показал плоды своего творчества еврейским литераторам в Умани. Его произведения похвалил известный писатель и драматург Давид Бергельсон.
Но первой стихи оценила Берта, девушка-пианистка из состоятельной семьи. Она эпатировала окружающих своим выбором: отвергнув выгодные партии, вышла замуж за безденежного поэта в годину смут и потрясений!
Тогда же появилась и первая публикация Лейба в печати — в социалистической газете «Дос фрае ворт» («Свободное слово»), а в Киеве вышел сборник стихов для детей:
«Лидэлэх» («Песенки»).
Ой-да, ой-да, ой-да, ух!
А навстречу мне лесок,
Неба тёплого кусок,
В речке синяя вода!
Ой-да, ой-да, ой-да-да!..
Вот сбежалась детвора:
Ты качался — нам пора!
На обложке значится — «Лев Квитко».
— Так солиднее будет, — заявили в редакции.
Гражданская война и голод не давали почивать на лаврах: в семье появилось прибавление — дочь Иэтта.
В 1921 году по путевке киевского издательства вместе с другими еврейскими писателями Квитко направили в Берлин учиться. Жена и дочка, конечно же, с ним. На выделенные средства втроём прожить невозможно. Но трудиться Лейбу не привыкать. Он пишет, работает экспедитором в советском торговом представительстве. В Берлине Еврейский отдел Наркомпроса выпустил сборники украинских и белорусских народных сказок для детей в пересказе Квитко. В Германии напечатали и поэму «1919», посвящённую еврейским погромам на Украине. В 1923 году Лев перевёз семью в Гамбург, устроившись в порту приемщиком кож. Он вступил в коммунистическую партию Германии и стал вести агитационную работу. Тут же тайная полиция стала проявлять пристальный интерес к поэту. Опасаясь ареста, в 1925 году Лейб вернулся в СССР и продолжил заниматься творчеством.
И вижу я младое племя
И мыслей дерзостный полет.
Как никогда мой стих живет.
Благословенно это время
И ты, свободный мой народ!..
В застенках не сгноить свободу,
Не превратить народ в раба!
Меня домой зовет борьба!
Я ухожу, судьба народа —
Певца народного судьба!
Квитко вошел в литературную ассоциацию «Октябрь» и редколлегию журнала «Ди ройтэ вэлт» («Красный мир»), в котором были напечатаны его рассказы о жизни в Гамбурге.
Успех колоссальный: лишь в один год издано 17 книг для детей! На суд читателей представлены стихотворные сборники и проза — основанная на собственной жизни повесть «Лям и Петрик». Кроме детских и биографических вещей Квитко неосторожно публикует острые и весьма едкие сатирические стихи, описывавшие суету мирка литчиновников. Такого в советской литературной номенклатуре не прощали. Задетые за живое «личности» обвинили поэта в «правом уклоне» и добились исключения Льва из редакции журнала.
Чтобы сводить концы с концами, пришлось поступить на Харьковский тракторный завод. Но и там у Квитко рифмы не исчезли: появился сборник «В тракторном цеху».
Лишь после того, как в 1932 г. разогнали спевшиеся кланы, Квитко занял одно из ведущих мест в советской литературе, главным образом как детский поэт.
Ещё в 1930-ом он отправил свою книгу Чуковскому и Маршаку. Оба были в восторге, особенно Маршак, способный оценить тонкий юмор текста на идише!
Корней Иванович выступил на Первом совещании по детской литературе при ЦК ВЛКСМ, убедив коллег: стихи Льва Квитко должны знать все дети Советского Союза. А Самуил Яковлевич прямо заявил:
— У нас до сих пор ничего не переведено из стихов своеобразного и талантливого Льва Квитко!
И появились на книжных полках магазинов, детских садов и школ стихи Льва Моисеевича на русском. Среди них повсеместное и почти бессмертное «Анна-Ванна — бригадир» в блестящем переводе Сергея Михалкова:
– Анна-Ванна, наш отряд
Хочет видеть поросят!
Рыльца – пятачками?
Хвостики – крючками?
– Уходите со двора,
Лучше не просите!
Поросятам спать пора,
После приходите.
Есть и агитационные книги — без них в СССР никуда! Вышел сборник «Стихи о Красной Армии». Композитор Самуил Фейнберг на слова «Письма Ворошилову» в переводе Светлова сочинил популярную детскую песню.
С середины 30-ых Квитко с семьёй живёт в Москве, на Маросейке.
В 1939 году Лев Моисеевич удостоен заслуженной награды: Ордена Трудового Красного Знамени.
Поэт работает над автобиографическим романом в стихах «Юнге йорн» («Годы молодые»). Сигнальные экземпляры пропали: их отпечатали в Каунасе накануне вторжения гитлеровских войск.
В годы войны он был членом президиума Еврейского антифашистского комитета и редколлегии газеты «Эйникайт» («Единство»). Весной 1944 года по заданию Комитета откомандирован в Крым. На пленумах и собраниях Квитко одним из первых поднял вопрос о последствиях войны для детей:
— Неслыханные пытки и истребление наших детей! — возвещал он с трибуны, — Детоубийство как будничное, повседневное явление, совершается на временно захваченной советской территории! Вернуть всем детям их детство — огромный подвиг, совершаемый Красной Армией!
И, конечно, сердце поэта отозвалось на горести нашествия пронзительными строками:
Вот из лесов, оттуда, где в кустах
Смеется ветер голосом безумным, —
Идут, сомкнув голодные уста,
Дети из Умани…
Лица — сень желтизны.
Руки — кости да жилы.
Шести-семилетние старцы,
Убежавшие из могилы.
После войны поэт продолжает творить и публикует помимо детских, тонкие лирические произведения. Он много читает, размышляет о смысле поэзии и делится своими мыслями с друзьями-литераторами:
«Настоящий художник обнаруживает все романтические искры, возводит чудесную башню и показывает нам, какой жизнь была и какой она может быть. Кто создал романтизм, если не сама жизнь»?
— Казалось, он непременно доживёт до ста лет, — с печалью напишет Чуковский, открывая главу, посвящённую поэту, в книге «Современники».
Казалось...
Лев Моисеевич Квитко был арестован в январе 1949 года по делу Еврейского Антифашистского Комитета, обвинён в измене Родине и приговорён к высшей мере наказания. Приговор приведён в исполнение 12 августа 1952 года.
Не уберегли от беды ни любовь читателей, ни миллионные тиражи, ни «Письмо Ворошилову»...
Не сломал, не выпачкал,
Бережно несу,
Маленькую скрипочку
Спрячу я в лесу.
На высоком дереве,
Посреди ветвей,
Тихо дремлет музыка
В скрипочке моей.
P.S.
По делу ЕАК был также приговорён к смерти и тот, кто дал Квитко «путёвку в большую литературу» — Давид Рафаилович Бергельсон.
После гибели поэта его книги не подверглись изъятию из библиотек, а также дошкольных и учебных учреждений. Лев Квитко посмертно реабилитирован 22 ноября 1955.
Особый юмор стихотворения «Анна-Ванна — бригадир», который не выражен в переводе Михалкова, состоял в том, что поглядеть на поросят пришли еврейские дети.
Самуил Маршак настолько высоко ценил творчество Льва Квитко, что попросил его перевести на идиш стихотворение «Почта»:
Кто стучится в дверь ко мне
С толстой сумкой на ремне,
С цифрой 5 на медной бляшке,
В синей форменной фуражке?
В переводе стихотворение издано отдельной книгой в 1930 году.
Идан Амеди раскритиковал на похоронах Адара Гольдина действия правительства по освобождению заложников
Идан Амеди, израильский певец, автор песен, актер и солдат запаса, получивший тяжелое ранение во время боевых действий в секторе Газа, отдал дань уважения павшему солдату Адару Гольдину на его похоронах.
Амеди рассказал, как почти 10 лет назад познакомился с отцом Адара Симхой и присоединился к борьбе семьи за возвращение тела его сына домой.
«Мы думали, что официальные люди сидят и думают, как вернуть заложников. Но мы поняли, что ошибались», — говорит Амеди.
По его словам, семья думала, что израильское правительство рассматривает возвращение пленных как израильскую и еврейскую ценность, но впоследствии оказалось, что это не так.
«Они смотрели на нас пустыми глазами», — говорит Амеди. «Некоторые говорили, что это важно, но не стратегически, некоторые говорили, что общая картина сложнее, некоторые говорили, что мы не начинаем войну из-за трупов».
Он сетует на то, что жителям Газы была предоставлена помощь и деньги, в то время как тело Гольдина все еще находилось в заложниках.
«ХАМАС раскрыл свои руки для всего и приготовился к резне, а мы нажали на газ», — говорит Амеди.
По его словам, Гольдины за несколько месяцев до 7 октября заявляли членам правительства, что захват следующих заложников — это вопрос не «если», а «когда».
«7 октября было провалом, — говорит Амеди. — Это не было катастрофой. Автомобильная авария — это катастрофа. Все признаки были написаны на стене».