Лица и судьбы. Завалун Авшалумов
Он играл на кеманче так, будто его жизнь зависела от каждой композиции
Завалун Авшалумов родился в Дербенте в 1909 году в семье горских евреев Яшаиё и Сары Авшалумовых. Родители мальчика умерли от гриппа во время эпидемии в 1918 году в течение недели. Девятилетний Завалун остался сиротой, заботился о себе и шестилетнем брате.
У Завалуна не было родственников, которые могли бы взять братьев на воспитание. Рано оставшись сиротой, он ходил на железнодорожный вокзал и помогал пассажирам нести багаж, пел народные песни на улицах Дербента, чтобы прокормиться. С детства он хотел играть на кеманче. Завалун перебрался в Баку, чтобы научиться играть на этом народном струнном инструменте. Он добился того, что хотел: взял несколько уроков, а также приобрел еще одну профессию – парикмахер.
Недолго пробыл он в Баку. Выучившись на парикмахера, уехал в Москву, решив, что будет парикмахером днем и музыкантом – ночью.
Заработав достаточно денег, возвратился в Баку. Спокойным трудно было назвать характер Авшалумова. Подтверждением этому служит вся его жизнь. Через некоторое время он переплыл реку Aраз и попал в Иран (Персия), где его арестовали за то, что пересек границу без паспорта. Он притворился глухонемым и был освобожден. Прибыл в Тегеран, где присоединился к ансамблю музыкантов, играющих на народных азербайджанских инструментах.
Вскоре после окончания Второй мировой войны Завалун уехал из Ирана и пешком добирался с женой и грудным ребенком в Эрец-Исраэль. В 1969 году уехал из Израиля, чтобы следовать за детьми, которые уже эмигрировали в Соединенные Штаты. Он жил с сыном в Лос-Анджелесе, когда там его нашел музыкант по имени Джеффри Вербок в 1972 году.
Биографическая справка:
Джеффри Вербок родился и живет в Америке. Он известен как неординарная личность. Джеффри Вербок начал свои музыкальные занятия в возрасте 6 лет по классу пианино, а затем в 10 лет занялся игрой на гитаре. В течение 12 лет он брал уроки традиционной музыки у знаменитого Завалуна Авшалумова, признанного в мире одним из лучших знатоков азербайджанской музыки. Согласно утверждению «Института мировой музыки», Джеффри был признан Авшалумовым своим лучшим учеником и наследником его знаний. Джеффри Вербок проживает в настоящее время в Нью-Йорке, играет на таре и кеманче, принимает участие в концертах фольклорной музыки Азербайджана, известен музыкантам всего мира. В 2001 году он был удостоен ученой степени Государственной музыкальной академии от Азербайджанской музыкальной консерватории.
Из воспоминаний Джеффри Вербока:
«Чтобы общаться непосредственно с Завалуном, я должен был изучить один из языков, на которых он говорил: русский, персидский, турецкий, арабский или иврит. Я выбрал иврит, потому что мог читать на нем. Цион и позже его брат Симон, оба родившиеся в Израиле, - сыновья Завалуна, помогли мне изучить современный иврит.
Завалун и я становились ближе друг другу. После года дружбы учителя с учеником у нас были почти родственные отношения. Во время одной из наших встреч он сказал, что решил возвратиться на восточное побережье (Бруклин, Нью-Йорк), чтобы жить в окружении других своих детей и внуков.
Я был убежден, что он действительно последний из длинной череды музыкантов древней и великой старой традиции. Моя судьба и большая удача стать тем, кто продолжит его музыку. После того, как он уехал, я был подавлен до такой степени, что больше не мог наслаждаться радостями и удобствами проживания в южной Калифорнии. В течение трех месяцев я периодически беседовал по телефону с Завалуном. В середине одной из самых суровых зим, которые я помню, я уехал из солнечной южной Калифорнии в холодный, влажный несчастный Бруклин – Бoрo-парк. Завалун жил в ветхом доме на углу 43-й Стрит и 13-ой Авеню. Недостаток комфорта восполнялся духовностью. Прошли пять недель невероятно интенсивной музыки и музыкальных уроков. Я решил возвратиться в Лос-Анджелес, закрыть свой небольшой бизнес, освободить маленький уютный дом в Toпанге, сказать «до свидания» возлюбленной и переехать в Бруклин.
Завалун и я жили в одной квартире вместе три года, пока обстоятельства не потребовали от меня снять крошечную квартиру в Мидлтауне. И в течение следующих десяти лет я еженедельно виделся с учителем и другом. Мы очень много играли, обедали и ужинали вместе. Я даже напивался несколько раз. Завалун был моим учителем, и я следовал ему во всем, что он делал.
Он был невероятным тружеником. Я никогда в жизни не видел никого подобного Завалуну. Энергия, которая исходила от него, вливалась во все, что он делал. И по сей день я не встретил никого, кто сравнился бы с ним не только в музыке, но и непосредственно в жизни. Он был примером для меня, научил упорно трудиться, никогда не бояться поставленной задачи. Он играл так, будто его жизнь зависела от каждой его композиции.
Позже я понял, что Завалун играл упрощённую версию азербайджанского мугама. В то время я действительно не думал об этом, потому что хотел слышать энергию мугама, но не сложность его. Мне повезло, что я встретил Завалуна, а не какого-то другого профессионального исполнителя. Не думаю, что был бы столь же привержен музыке мугама, если бы был запуган его сложностью. Мугам фактически не изучен иностранцами.
Потребовалось почти четыре десятилетия интенсивного посвящения и случайного руководства со стороны других, чтобы распутать тайну мугама, и эта работа продолжается. Я благодарен за ту относительную простоту, с которой Завалун играл свою версию мугама.
Он часто надевал кипу и читал молитвы из еврейской книги. В первый раз я услышал, как он спел знакомые молитвы под мелодию мугама, которую он сыграл на кеманче, и был удивлен. Очевидно, многие евреи Кавказа и окрестностей поют еврейские молитвы в этой манере, столь отличающейся от того, что я слышал в синагоге на шабат в версии ашкеназских молитв. Я когда-то посетил синагогу персидских евреев. И представьте, они исполняли молитвы в манере, почти идентичной особенностям мугама. Часто это религиозные традиции, особенно литургии, которые продолжаются более или менее неизменно в течение долгого времени. Можно предположить, что у персидской и ашкеназской еврейской литургии есть параллельный азербайджанскому мугаму курс, если не один из источников вдохновения.
Завалун делал кеманчу сам, и я наблюдал, как он полировал и покрывал ее перламутром и лаком. Эти вещества, с которыми он работал, были ядовитыми. К тому же, он очень много курил. Мастер болел хронической обструктивной болезнью легких, эмфиземой, астмой и бронхитом. Он страдал ужасно, особенно в последние дни жизни. Музыкант возвратился в Израиль, чтобы быть похороненным на своей еврейской родине.
Я был опустошен его смертью, утратой замечательного друга и наставника. Отчаивался из-за провала попытки самому изучить его музыку. Решил поехать в Азербайджан, чтобы узнать, есть ли музыканты-исполнители в этой древней традиции. Я узнал имя человека, который был руководителем одного из правительственных учреждений, написал письмо, попросил, чтобы он прислал мне приглашение посетить Советский Азербайджан как гость правительства, а не как турист. Это позволило мне посвятить все свое время моей цели и общаться с исполнителями мугама.
Первое мое посещение продлилось всего 12 дней, но было столь же важным, как и моя первая встреча с Завалуном. Древняя традиция была жива. Это означало, что я больше не должен нести воображаемое бремя, что выживание этой традиции опирается только на мои плечи. Жива была кеманча, было много учителей большого искусства, и было также много нетерпеливых студентов. Моя благодарность Завалуну, приобщившему меня к тогда еще неизвестному миру художественной культуры Кавказа, к неподражаемой индивидуальности, не знает границ».
Из книги «Самородки Дагестана».
Автор Ирина Михайлова
Читайте также
Все материалы рубрики
Рахмони Гадилов – раввин из нашего детства
Более 30 лет уважаемый рабби прослужил в синагоге Дербента
Хана Рафаэлькорреспондент СТМЭГИ
Когда-то в детстве на нашем пути встречались люди, которые оставили впоследствии яркий след в истории своего народа. К их числу можно причислить и служителей синагог, которые были духовными лидерами общины, героями «застойного» времени; патриотами, сумевшими в условиях религиозных гонений храбро отстаивать и соблюдать еврейские традиции.
Моё детство напрямую связано со святым местом – дербентской синагогой «Келе-Нумаз». Когда я заходила в просторный молельный зал синагоги, с высокими окнами, выходящими на улицу «Келе-Куче», мне казалось, что я попадала в волшебное место. В центре зала, на потолке, было установлено огромное, переливающееся солнечными лучами, стеклянное окно, оно распростр аняло дневной свет по всему периметру помещения. Прямо под ним на возвышении находился стол для Свитка Торы – бима, где совершали «Алия а-Тора». Женщины и дети могли свободно перемещаться по территории синагоги, если это было не время для молитв.
В те годы (1970-е) мы с бабушкой часто ходили в синагогу шхитовать кур. Мне их было безумно жаль. Ещё дома бедняжкам перевязывали лапки, и так они проделывали свой скорбный, последний в жизни путь. Иногда по дороге очередная курица пыталась, размахивая крыльями, вырваться на свободу, но, увы, цепкие пальцы бабули не давали несчастной курочке шанса выжить. А в синагоге, в специально отведенном месте, раввин, будто уговаривая курочку, гладил её по голове и что-то шептал на непонятном нам древнееврейском языке. Старшие старались оградить нас, детей, от созерцания этой процедуры, но как всегда в этом возрасте, любознательность давала о себе знать, и нам приходилось стойко переносить это тяжелое зрелище. Кто знал, что спустя полстолетия я буду с трудом вспоминать черты лица того самого раввина, искать о нем информацию, чтобы написать о нем статью и отдать должное его светлой памяти.
Праведный жизненный путь Рахмони Гадилова начался в дагестанском селении Кала-Ханжал (Гале-Ханжал), где он родился в 1905 году в многодетной семье. Как и все мальчишки того времени, он начал учебу с шести лет в еврейской школе, что действовала при синагоге. Его учителем был раби Довид. И хотя с раннего детства Рахмони помогал родителям в поле и вызывался пасти скот, его всегда влекло святое место – синагога. Глядя на раввина, раскачивающегося во время молитв, и на то, с каким трепетом относятся мужчины к самому драгоценному для всех евреев – Свитку Торы, он грезил, что когда вырастет, обязательно станет раввином.
В годы его молодости у горских народов было принято женить детей в подростковом возрасте. Так, в 1920-м году, в пятнадцатилетнем возрасте, Рахмони женился на дочери раби Довида, тринадцатилетней Трисо. Вместе они воспитали четверых детей – сына и трех дочерей. В 1930-е годы в Дагестане началась кампания по переселению горских евреев с горных аулов на равнину. Но семья Гадиловых не сразу переехала. Только в послевоенное время, в 1950-х годах последние семьи горских евреев оставили село Кала-Ханжал и переехали жить в Дербент. Рано овдовев, и оставшись с подростками-детьми на руках, Рахмони стал все больше задумываться о жизненных ценностях, и вспомнил о своей детской мечте. Так он твердо решил стать раввином и пойти по стопам своего учителя – наставника и тестя, раби Довида.
И хотя в советское время практически невозможно было получить «дестур раби», Рахмони надеялся, что Вс-вышний смилостивится и обязательно даст ему знак и шанс исполнить свою мечту. Ведь не зря его имя в переводе с джуури означает «милосердный». К счастью, в те годы в древний Дербент приехал с города Львова служить в синагогу «Келе-Нумаз» европейский еврей – раби Исраэль Бронфман. Он вызвался стать его духовным учителем, и со временем выдал Рахмони Гадилову «смиху» (диплом раввина). И наконец-таки сбылась мечта: в 1960-м году он становится раввином дербентской синагоги «Келе-Нумаз».
Жизнь наладилась, раби Рахмони женился во второй раз, на молодой женщине по имени Хаво, которая подарила ему трёх дочерей. Она заменила его старшим детям мать, и все ребята росли большой и дружной семьей.
Несмотря на запреты советской власти, народ тянулся к духовным лидерам общины. Более 30 лет раби Рахмони прослужил в синагоге Дербента. Он верой и правдой служил своему народу. В его обязанности входило немало функций, связанных с еврейскими традициями: организация и проведение праздников и молитв, шхита и кашрут, свадебные церемонии «мэгьр» и кидушим, подготовка мальчиков к бар-мицве и даже шлом-байт (семейные консультации). В этот список входили также и траурные церемонии.
В 1993 году раби вместе со своей семьей репатриировался в Израиль. Он прожил праведную жизнь аксакала-долгожителя и ушел из жизни в возрасте 93 лет, в 1998 году. Во многих горско-еврейских семьях, родом из Дербента, до сих пор хранятся фото и видеозаписи свадебных мероприятий «мэгьр», которые проводил раби Рахмони. Сейчас потомки раввина проживают в разных странах. А в городе Хадере подрастает его правнук – нумгир Рахман Бен Гадиэль.
В населенных пунктах исторического проживания горских евреев на Кавказе было достаточно много раввинов, многие из них досконально знали Танах и законы еврейской жизни. Пожалуй, нет такой горско-еврейской семьи, в родословной которой не нашлось хотя бы одного рабби. Это говорит о том, насколько в прошлом были религиозны горские евреи. Немалое значение для культурной и религиозной самоидентификации имели не только сохранившийся традиционный уклад жизни, общинная и семейная структура, но и роль раввинов в жизни общины того времени.
В своей книге «Душа народа» известная горско-еврейская писательница Мириам Хейли-Хаимова написала прекрасные слова о горско-еврейских раввинах: «В нашей общине есть люди, которые прославили свой народ. Их имена золотыми буквами вписаны в нашу историю. Это известные учёные, военные, политики, писатели, врачи, артисты. Но наша община всегда была богата людьми, чьи фамилии не вошли ни в какие справочники и энциклопедии. Их скромные имена запечатлены в сердцах и памяти народа. Их заслуга перед нами не меньше, если не больше, чем заслуги их прославленных и именитых соотечественников. Горско-еврейские раввины, несомненно, относятся к их числу. Они были и остаются душою своего народа и их имена не должны кануть в историю.»