Между молотом и наковальней
К 80-летию сказочника, поэта, фольклориста Амалдана Кукуллу
К 80-летию сказочника, поэта, фольклориста Амалдана Кукуллу
Амалдан Кукуллу (Амал Данилович Кукулиев) родился в небольшом городе Хасавюрте в Дагестане. Глинобитные дома с плоскими крышами, кудрявые межи виноградников, простирающиеся до самых подножий гор, вечно палящее белое солнце да скудный, полунищенский быт строителей «светлого будущего» – окружение, навсегда оставшееся в памяти маленького Амала.
Отец – Данил Кукулиев, отдавший в коллективное пользование самые большие фруктовые сады, становится партийным деятелем. Мать – Александра Шубаева, в народе ее звали Шурке зен Донил, по природе своей являясь художественной натурой, создает горско-еврейский театр, а мальчик предоставлен сам себе.
И только на ночь Александра Николаевна убаюкивает сына сказками, неисчерпаемыми и яркими, ибо была их кладезем. Они – родители Амалдана Кукуллу – и были той наковальней, по которой грохотал молот их буйного лязгающего времени, так и не смогшего выковать хоть толику счастья отдельного человека.
Амал оканчивает семь классов и идет в ученики сапожника. Но стремление к знаниям приводит его в ветеринарный техникум в Махачкалу, куда впоследствии переедет всё семейство, купив небольшой домик по-над самой тюрьмой. Юношу влечет литература, он становится редактором техникумовской радиогазеты, пишет бесконечно много стихов на родном джуури и русском, начинает печататься в областной, затем в республиканской газете и, окончив учебу, отправляется в родной Хасавюрт не ветеринаром, а корреспондентом «районки». Он носится по родным просторам на попутках, изо дня в день бичует недостатки, печатает стихи и басни, а в 1962 году поступает в Дагестанский государственный университет.
В Москве выходят его детские книжки-раскладушки «Рысь-брысь» и «Верблюжонок», в альманахе «Ватан» – большие подборки стихов, а в республиканском издательстве – книга рассказов и стихов на джуури. Растет известность, расширяется круг знакомств.
В 1963 году Амал переводится в Ростовский государственный университет на факультет журналистики. Между нами завязывается переписка длиною без малого 35 лет. Я отправляю другу его стихи в моих переводах, которые подборками публикуются в университетской газете «За советскую науку», в журнале «Дон», в «Дагестанской правде».
Амал дважды приезжает в Москву, останавливается у меня на даче, а в последний раз я, взяв академический отпуск, отправляюсь гостевать к нему в Махачкалу. В глинобитном домике из трех комнат, где жило большое семейство отвергнутого партийца Данила Кукулиева, мне выделяют одну – маленькую, выходящую дверями на улицу.
Поражала в мною обретенном друге его любовь и бережность к слову, русскому и своему национальному, это было трепетное отношение, с которым надо родиться. Поражала меня и его энергия: несмотря на всяческие цензурные рогатины и подозрительность чиновников, он организовывал наши творческие вечера, где был ведущим.
Самая большая диаспора горских евреев проживала в древнем Дербенте и в Кубе (ныне Азербайджанская Республика). Нагрузившись тяжелым катушечным магнитофоном «Айдас» (других тогда не было) и коробками с пленками, мы двинулись в Дербент. Обосновались у Бориса Гаврилова – баснописца и поэта, составителя словаря татов. Таская тяжесть магнитофонную по извилистым горбатым улочкам древнего города, Амал записывает из уст седых старух и мудрых медлительных аксакалов пословицы, поговорки, сказки, мифы и сказания.
В середине лета 1965 года в надежде на новую столичную жизнь Амал перебирается в Москву. Молот чиновничье-писательской бюрократии Дагестана вышиб патриота своего народа, и он, сверкнувши искоркой, упал на холодную наковальню равнодушной столицы, где всё надо было начинать сначала – уже под другим молотом, в другом горниле. Но вот в издательстве «Наука» заключен договор на книгу «Золотой сундук (Сказки татов Дагестана)», которая увидела свет спустя 9 лет, после изрядного кромсания текстов. Увы, то была последняя книга Амалдана Кукуллу, выпущенная госиздательством.
К исходу 1970-х годов мы с Амалом задумали выпустить некоторые мои книги. Оглядываясь назад, я думаю о фантастической вере, которой был наполнен мой друг. Несмотря на материальные затраты, на нечеловеческий труд, он ни разу не вспылил, не брыкнулся, не отчаялся. Работал как вол, под опасностью удара молотом; застань нас блюстители чистоты идеологии за этим занятием, поехали бы мы надолго в места не столь отдаленные.
Меня и сейчас поражают его бесстрашие и вера в действие печатного слова, которые он поддерживал и во мне. Результат нашей работы не заставил долго ждать: его первым вызвали в органы, так как составителем книг с изображением лица на отвороте суперобложки значился он – мой друг.
На Кузнецком Мосту, где располагался отдел КГБ, ему пригрозили за «самиздат» выгнать с работы и посадить, посоветовали, как «честному советскому человеку», отказаться от любой связи со мной, на что друг ответил: «Он ничего плохого не делал и не делает, он воспевает природу Подмосковья, а разве природу можно запретить?»
Книги были отданы на экспертизу докторам филологии от КГБ, после чего получили вердикт: «Экстремально антисоветские». Друг ответил: «Видимо, если для вас даже природа антисоветская, то не всё ладно в вашей идеологии». Его выгнали с работы. Молот ухнул по материи, а не по духу, дух оставался свободным.
Шел 1983 год. Рассвет 13 февраля – самый тяжелый и пасмурный рассвет в жизни Амалдана Кукуллу. В моей жизни подобных рассветов было уже два. Стук в дверь: так стучат только «хозяева жизни». Открываю: трое, явно гэбисты, с двумя молодыми парнями, как оказалось, студентами-понятыми.
В это же время у Амала тоже шел обыск. Арестован весь архив, арестованы мы оба. До последних минут своей жизни мой друг сожалел об утраченном: в архиве были фотографии, километры магнитной ленты, а главное – его и мои рукописи.
В Москве события развиваются по накатанной колее… Первое, что я сделал, – написал категоричное заявление об освобождении «хранителя моего архива», аргументируя тем, что он не вникал в написанное, хранил, как хранят любую бесполезную вещь, брошенную на шкаф по дружеской просьбе.
Не поверили, и через 10 дней содержания в КПЗ Амала уводят зеком в Бутырку. Из следственной камеры, оклемавшись, я вновь отправляю уже семь более аргументированных заявлений об освобождении друга, «который ни в чем не виноват, кроме того, что хорошо относился ко мне как к человеку – не более…».
Но лишь благодаря Александру Георгиевичу Михайлову, нашему куратору от КГБ, ныне генерал-полковнику ФСБ, с которым я был знаком, и только после его душещипательных бесед с Амалом о порочности пути… о моей «испорченности»… и т.д. Амалдана освобождают через два месяца после ареста.
Арест на Амалдана Кукуллу повлиял убийственно, он был напуган уголовниками, к которым его бросили, и до самой смерти время это вспоминал со слезами на глазах.
Выйдя на свободу, он столкнулся с тем, что его никуда не принимали на работу по специальности: он был по призванию писатель, по профессии журналист, по зову природы – ученый-палеограф, что уже связано с идеологией!
Он был пионером свободной печати; я думаю, это в немалой степени сократило его жизнь. Он осуществил лишь малую толику того, что задумал, но и того, что сделал, хватило бы не на одну жизнь.
На Востряковском кладбище под скромным памятником покоится СКАЗОЧНИК, ПОЭТ, ФОЛЬКЛОРИСТ АМАЛДАН КУКУЛЛУ
Из воспоминаний поэта и художника Анатолия Сенина
Читайте также
Все материалы рубрики
Звезда немого кино Гюльбике Щербатова
Для меня, только начинавшего серьезно заниматься изобразительным искусством, моя тетя Гюльбике, к тому времени оформлявшая главную новогоднюю елку страны в Колонном зале Дома союзов, была авторитетом в этой области.
Вспомнить о ней следует и потому, что исследователь культурного наследия горских евреев профессор Михаил Агарунов считает: «Жизнь и деятельность этой незаурядной женщины, старшей дочери известного горско-еврейского этнографа И.Ш. Анисимова, заслуживает того, чтобы подробности ее биографии стали достоянием исследователей». Тем более что в печати о Гюльбике Щербатовой (Анисимовой) почти ничего не сказано.
Я часто получал от нее письма, которые впоследствии послужили мне материалом для публикаций, а личные встречи с ней, состоявшиеся в более позднее время, позволили получить информацию из первых рук.
В семье молодоженов, моего деда Ильи Шеребетовича Анисимова и бабушки Марии Савельевны Вейншал, первенцем ждали девочку. Однако первыми были мальчики. Первая девочка родилась в 1898 году. Она была настолько красивой, что родители решили назвать ее Гюльбике, что в переводе с горского означает «царица цветов».
Родители в ней души не чаяли. Сохранившиеся письма свидетельствуют об их чувствах к этой действительно «золотой куколке», красота которой впоследствии будет играть не последнюю роль в ее жизни. В одном из писем ее отец писал: «Моя милая красавица Гулечка, хозяйка, интересующаяся собой барышня».
Гюльбике с ранних лет стала проявлять интерес к своей внешности, словно зная о том, что ее ждет в будущем. А вот слово «хозяйка» нам следует понимать в том смысле, что она стала хозяйкой своей судьбы. Она делала всё так, как считала нужным, даже если ее намерения не совпадали с мнением родителей.
В детстве у Гюльбике просматривались две способности. Она с большим успехом выступала в домашних спектаклях и с не меньшим увлечением сама оформляла их. Родители отдавали предпочтение второй ее способности. Она действительно хорошо рисовала. Однако на вопрос, кем бы она хотела стать, когда вырастет, Гюльбике неизменно отвечала: «Я хочу стать артисткой».
Повзрослев, она начала выступать на самодеятельной сцене в Махачкале и Баку, что не помешало ей окончить гимназию с золотой медалью. Это давало определенные привилегии при поступлении в любой вуз. Однако успехи в самодеятельности и в состоявшемся на Кавказе конкурсе красоты, где Гюльбике заняла первое место, решили ее судьбу. Она решила поступить в Государственную школу кинематографии (будущий ВГИК).
В период выступлений в самодеятельности у Гюльбике случился роман с одним из партнеров по сцене – Щербатовым. Этот роман был скоротечным, но оставил заметный след в ее биографии. Моя тетя взяла фамилию этого человека. Существует версия, что фамилию Щербатова она взяла в честь своего деда Шеребета. Как ни символично это, данную версию следует считать не соответствующей действительности.
В начале 1920-х годов первая красавица Кавказа едет в Москву и становится студенткой Государственной школы кинематографии. Видимо, красота абитуриентки сыграла не последнюю роль…
С первых лет учебы в киношколе Гюльбике попадает в поле зрения известных кинорежиссеров, и уже с 1923 года она появляется на съемочных площадках. В том году она снялась в эпизодических ролях сразу в двух фильмах: «Борьба за «Ультиматум» режиссера Бассалыго и «Комбриг Иванов» режиссера Разумного.
Первые ее опыты были очень удачными, и в 1925 году молодая актриса снялась в фильме режиссера Эггерта «Медвежья свадьба». А в следующем году ее увидели в известном фильме «Процесс о трёх миллионах» знаменитого режиссера Протазанова. В этом фильме одним из ее партнеров был известный нам всем Игорь Ильинский. Несмотря на то что она играла роли второго плана, красавица с Кавказа была замечена и киноманами, и профессионалами.
Успешная карьера тети в кинематографе была омрачена неожиданными смертями, ее сестры (моей матери Цецилии Ильиничны Анисимовой) в 1927 году и отца (моего деда Ильи Шеребетовича Анисимова) в 1928 году. Этот тяжелый для нее период совпал со съемками кинокартины режиссера Рошаля «Саламандра». Фильм вышел на экраны страны в 1928 году… Последний фильм с ее участием, «Тихий Дон» режиссеров Преображенской и Правова, мы смотрели в 1930 году.
Существует версия о причинах, побудивших еще молодую в то время актрису покинуть кинематограф. В этот период она выходит замуж за известного врача-венеролога с очень большой практикой. Новобрачные ни в чем не знали нужды, и муж якобы предложил тете бросить работу.
Могу подтвердить лично, что огромная квартира, в которой они жили, была обставлена роскошной мебелью. На полированной тумбочке стоял диковинный и тоже полированный ящик, из которого выглядывали выстроенные в длинный ряд большие стеклянные лампы. Это был современный по тогдашним меркам, мощнейший радиоприемник.
На полированном письменном столе располагался солидный мраморный письменный прибор, из которого торчали канцелярские ручки с позолоченными перьями. Огромная лампа с зеленым абажуром освещала поверхность столешницы, покрытой зеленым сукном. На столе лежали очки в роговой оправе.
Такой зафиксировала моя детская память обстановку, в которую я попал. Гюльбике, конечно, могла себе позволить не работать, но она никогда этого не сделала бы, если бы не появилось звуковое кино. По свидетельству самой артистки, «появление звукового кино поставило перед исполнителями ролей новые задачи, которые не всегда могли решать актеры».
Завершив свою творческую деятельность в кинематографе, Гюльбике по совету мужа пробует силы в медицине. Она окончила специальное учебное заведение и получила специальность стоматолога. Однако работать по новой профессии не пришлось. Ее творческая натура требовала более интересной работы. Такую работу она нашла в области художественного оформления тканей. Здесь она в полной мере смогла использовать свое дарование художника.
Она успешно освоила технологию работы художника-прикладника и даже получила работу в московском Доме ученых, где читала лекции. Неожиданная кончина мужа заставила тетю искать дополнительные средства. И ее способности позволили ей принимать участие в оформлении главных новогодних елок страны в Колонном зале Дома союзов.
Это были первые официально разрешенные новогодние праздники «лесной красавицы», которые после революции долгое время считались пережитками прошлого.
В широком кругу московских знакомых Гюльбике много выдающихся деятелей культуры. Она много лет дружила с композитором Тихоном Хренниковым и его женой Кларой. О ее встречах с писателем Булгаковым, режиссером Товстоноговым, Наталией Сац, артистом Игорем Ильинским и многими другими известными людьми свидетельствуют дарственные надписи на подаренных ей книгах, фотографиях, альбомах и других памятных вещах. Все эти великие люди очень хорошо знали и уважали мою тетю.
Личная жизнь Гюльбике долго не складывалась. По ее свидетельству, всё изменилось, когда она познакомилась с овдовевшим полковником Новицким. Она приняла его предложение и никогда об этом не жалела. В известной книге «Земля, до востребования», по которой был поставлен одноименный фильм, публикуется характеристика будущего Героя Советского Союза еврея Маневича, подписанная начальником специальных военных курсов полковником Новицким.
Новицкий и оказался тем человеком, с которым бывшая актриса прожила последние годы своей жизни в «кремлевском доме» на Комсомольском проспекте. Мне довелось бывать в этой квартире. В углу большой комнаты, украшенной вечнозелеными ветками, висел большой портрет ее покойного мужа, которого она по-настоящему полюбила.
Из воспоминаний Михаила Шпанина, внука И.Ш. Анисимова
