Натан Зорин: у истоков азербайджанской радиожурналистики
Ветеран журналистики и литератор, он стоял у истоков радиовещания на русском языке в столице Азербайджана
Сто лет назад пришел в этот мир замечательный человек, чье имя известно многим и по прежней жизни — в одной из республик бывшего СССР, и по нашей израильской биографии.
Это Натан Семенович Зорин. Ветеран журналистики и литератор, он стоял у истоков радиовещания на русском языке в столице Азербайджана.
А годы, как штыки в бою, мелькают,
Дни исчезают, рассыпаясь в прах,
Но мы живем, и память мы живая
О наших и отцах, и матерях.
Но прежде чем рассказать об этом и о многом другом — несколько строк из анкетных данных героя моего повествования. На свет он появился 24 января 1922 года в Буйнакске, в семье полиграфиста высокой квалификации Семена Григорьевича (Шимона Гиршевича) Зорина и его супруги Эсфири — служащей в одной из контор. Кстати, сам Гирш Зорин, отец Шимона, родом из местечка Зорино, в Оршанском уезде, Витебской губернии. Когда у людей из этого местечка спрашивали, откуда они, отвечали так: «Зорины мы». Так и закрепилась за потомками эта фамилия. С 1926 года семья проживала в Баку, где Натан и встретил свою юность.
После окончания школы он поступил на исторический факультет университета, но грянула Великая Отечественная война, и юноша был призван в армию. Его направили на курсы в Уфу, по завершении которых ему было присвоено офицерское звание. Боевое крещение Натан получил под Ржевом. Затем он воевал на фронтах России, Украины, Молдовы, в Польше, Румынии, Чехословакии, Германии. Молодого лейтенанта с неоконченным гуманитарным образованием привлекли к сотрудничеству с армейской многотиражкой, а потом поручили сформировать ансамбль, куда из всех полковых подразделений были отобраны театральные актеры, танцовщики, чтецы, музыканты, игравшие на разных инструментах, вокалисты и даже артисты цирка. Сохранились воспоминания о том, что стержнем этого творческого коллектива был никто иной как Натан Зорин, выступавший и режиссером-постановщиком, и автором сценок, и исполнителем одной из ролей, и администратором, решавшим все непростые организационные вопросы. Ансамбль поднимал боевой дух солдат, и его вклад в Победу был достойным: когда стреляли пушки, музы не молчали. Артисты, бывало, подвергались бомбежкам, отстреливались, сталкиваясь с врагом. В одном из боев Натан получил контузию.
Как-то раз в гости к ансамблю приехал Леонид Утесов со своим джаз-оркестром, и прошло совместное выступление, о котором Леонид Осипович с теплотой вспоминал, когда через десятилетия Натан встретился с ним в Москве.
В ансамбле, которым руководил Зорин, выступал вместе с другими артистами танцовщик Аким Джемилев — в предвоенные годы солист Крымского Государственного ансамбля песни и пляски. Но вышел приказ о депортации крымских татар, коим был и Джемилев. Ему дали на сборы несколько часов. Тогда Натан на свой страх и риск собрал для Акима продукты в дорогу: что только было возможно — хлеб, консервы… После этого его вызывал начальник Смерша, армейской контрразведки, и предупредил, что своим поступком лейтенант Зорин рискует попасть под арест — за помощь «неблагонадежному элементу». Но обошлось. А Джемилев был сослан в Ташкент, где сумел заняться творческой деятельностью. В родной Симферополь возвратился нескоро, но в итоге продолжил там свою работу и был широко известен. Спустя десятилетия он приехал в Баку, привез целый ящик фруктов, еще какие-то подарки, не позабыв доброты Натана Зорина. Немолодой уже человек встал перед еврейской мамой Натана на колени, поцеловал ее руки и сказал: «Вы вырастили достойного сына и можете по праву гордиться им».
Примечателен и другой фронтовой эпизод. Когда дивизия, в которой служил Натан, вошла в Румынию, его подразделение оказалось в небольшом городке. Вдоль дороги выстроились местные мальчишки. И Натан услышал, что некоторые из них говорят между собой на идише. А этот язык был родным для его родителей. К слову, Зорина привлекали в качестве переводчика при допросах взятых в плен немецких солдат. Так вот, Натан заговорил с детишками на мамэ-лошн. Услышав от него обращение на идише, они бросились бежать со всех ног и вскоре вернулись вместе со взрослыми членами их семей. Евреи в Румынии не служили в армии, и те, что пережили в маленьком городке самое страшное, поспешили, чтобы узреть «невидаль» — еврея-офицера.
Натан Зорин удостоился нескольких фронтовых наград, в том числе ордена Красной Звезды, а в послевоенное время его часто приглашали на встречи ветеранов — в города, которые освобождала дивизия, где он служил. «Героических подвигов «бойцы» таких подразделений, — говорил Натан Семенович, — на фронте не совершали, но без нас, быть может, война продолжалась бы несколько дольше, и принесла бы дополнительные жертвы». Натану Зорину посвящен личный стенд в одном из залов Музейно-Храмового комплекса «Патриот» в Подмосковье. Его возведение было завершено к 75-летию Великой Победы над фашизмом.
В мирной жизни Натан, завершив учебу, работал в печати, многие годы возглавлял редакцию вещания на русском языке Азербайджанского радио, был удостоен звания «Заслуженный работник культуры республики» и премии «Золотое перо». А еще Зорин обладал тонким юмором. Для эфира он готовил выпуски сатирического радиожурнала «Пчела» (и она таки жалила!), а также писал короткие рассказы, публиковавшиеся в популярном всесоюзном журнале «Крокодил». Свой опыт и знания передавал творческой молодежи. Он открыл путь в большую журналистику многим юношам и девушкам, начинавшим сотрудничать в возглавляемой им редакции. Имена некоторых из них хорошо известны ныне и в Баку, и в Израиле благодаря плодотворной их работе в местных СМИ.
Натана Зорина в столице Азербайджана и поныне поминают добрым словом. И он, в свою очередь, ни на миг не забывал город на каспийском берегу, где прошла большая часть его жизни — с радостью обретений и горечью невосполнимых потерь. Натан поддерживал дружеские отношения со многими именитыми деятелями культуры. В семейном архиве Зориных бережно хранятся свидетельствующие об этом ценные фотографии.
В Израиль семейство Зориных репатриировалось в конце 1990 года и поселилось в Ришон ле-Ционе. Историческую родину Натан принял душой и сердцем. В городском Клубе ветеранов он сочинял сценарии для праздничных выступлений. До последних дней вел активный образ жизни, радуясь тому, что его дети и внуки живут в стране, день рождения которой приближали на фронтах Второй мировой войны он и его товарищи по оружию. К слову — о детях Натана Семеновича. Они живут в Ашдоде. Дочь Алла руководит гостиничным хозяйством. Имя сына знакомо всей израильской русскоязычной общине — Фрэдди Зорин. Даровитый поэт, автор многих книг, журналист с широким кругозором и юморист (член легендарной сборной КВН города Баку) пошел по стопам своего отца. В знак любви к нему и благодарности мудрому наставнику, много давшему сыну, и появился псевдоним Фрэдди Бен-Натан, под которым Зорин-младший (назовем его так, хотя это уже давно не по возрасту) более четверти века трудился редактором и ведущим популярных программ на радиостанции «РЭКа», удостоившись нескольких журналистских и литературных премий. А ныне имя своего прадеда Натана несет по жизни, как знамя, его правнук Натанэль.
К сожалению, в Израиле Натан Семенович прожил недолго. Его похоронили на кладбище в Ришон ле-Ционе. В 1998 году, когда Натана Зорина уже не было в живых, вышел в свет альманах, куда составители включили произведения ветеранов войны. В сборник этот вошло и стихотворение Зорина (он и стихи иногда писал) под названием: «Память сердца». Стоит, право же, его привести, в связи со столетием автора, ибо говорят эти стихотворные строки о многом.
В тех краях идут дожди косые,
Их сменяет долгий снегопад.
На печальных кладбищах России
Матери еврейские лежат.
В мутной дымке видим ваши лица
И померкший свет усталых глаз.
Вам давно уж ничего не снится,
Жаль, что вы не знаете о нас.
Но когда-то там у колыбелей,
Вечерами, в зыбкой тишине,
Вы на идиш песни тихо пели,
О далекой думая стране.
Возникали вновь, и вновь картины,
Будто бы, знакомые давно,
И казалось, ветка Палестины
Тянется в открытое окно.
В Катастрофе, в зареве сражений,
В величайших битвах всех времен,
Мы смогли приблизить возвращенье
В Эрец-Исраэль, в родной Сион.
Матери еврейские, вы — с нами,
Память сердца годы не сотрут,
Вашими родными именами
Правнуки дочурок назовут.
Михаил Свойский, Ришон ле-Цион
Источник: «Биробиджанер Штерн»
Юрий Левитанский: «Жизнь моя, кинематограф, чёрно-белое кино!»
Пародии Левитанского – это не только фонтаны блестящего остроумия, но и беспощадный анализ сути и стиля отдельных поэтов, это учебник поэзии
Поэта Левитанского вспоминает близко знавший его разведчик и писатель Михаил Любимов.
Это происходило ещё в шестидесятые. Разумеется, в благословенном Центральном доме литераторов. Где ещё могли славно выпить и вкусно закусить советские писатели? «Взгляни! – вскричал мой друг, мидовец Володя Васильев. – Вон пьянствуют мои земляки!» Иркутянин Володя тут же подвёл меня к весёлой компании и познакомил с выдающимися сибиряками – писателем Залыгиным и поэтом Левитанским. С тех пор мы сблизились с Юрием Давидовичем и дружили вплоть до его смерти.
Родители и жёны
Я познакомился с его родителями, которых он вывез в столицу, где купил им кооператив. Временами возил его папу Давида в больницу на своём «Москвиче-408» (тогда иметь машину было малодоступной роскошью).
Судьба подарила мне счастье знать всех его трёх жён. Умную Марину, работавшую на радио («Всему свой срок. Сейчас пора травы… Ты всё равно пробьёшься между строк»), талантливую Валю, критикессу, родившую ему трёх прелестных девочек («Красный боярышник, веточка, весть о пожаре, смятенье, гуденье набата… О, ты не знаешь, куда заведёт тебя завтра твоё сумасбродство, твой ангел-губитель!») и, наконец, преданную Ирину, его последнюю страсть, которую он просил: «Варежкой мне помаши из вашей холодной погоды».
Не ангел, но вольнодумец
Житейские проблемы проходили мимо Левитанского, по всей видимости, он дышал иным, божественным воздухом. Не один раз мы погружались в моё авто, дабы прилично приодеть его в наших магазинах, но каждый раз безуспешно: либо не находили ничего подходящего, либо сам Юрий отвергал предложенное как непотребное. В результате его постоянной униформой стала чёрная кожанка, надетая на свитер (крик моды в то время).
Юрий любил поныть по разным поводам, видно, его поэтическая душа постоянно требовала сочувствия и любви. Однако это было отнюдь не замкнутое ангельское существо в башне из слоновой кости, он живо отзывался на все пертурбации нашей общественной жизни, слыл подписантом, в частности в связи с вводом танков в Прагу. Да и его «Плач о господине Голядкине», которым он не раз радовал ЦДЛ на своих поэтических вечерах, звучал откровенно крамольно и приводил в содрогание цензоров: «Тут уж, ежели что, господа, тут такое начнётся! Тут достанется, может быть, даже сиятельным неким особам!»
Медленно учился жить
Он «медленно учился жить». Его популярность резко возросла после выхода в свет сборника стихов «Кинематограф» (1970), его регулярно печатали, несмотря на вольнодумство. После женитьбы на Валентине и рождения детей власть предоставила ему большую квартиру в престижном доме в Астраханском переулке (он оставил её семье после развода). Новая, уже ельцинская власть дала ему квартиру для жизни с Ириной. В ЦДЛ он считался завсегдатаем и никогда не брал взаймы у официанток, как некоторые служители муз и Аполлона.
Юрий Давидович ненавидел антисемитизм, однажды в ресторане «Арарат», где за соседним столиком оказались наглые антисемиты, он затеял скандал и довольно метко метнул кусок мяса в глаз обидчику.
«Иронический человек»
К коллегам и друзьям по цеху относился дружески, порой иронизировал, что его друг и сосед по подъезду Д. Самойлов пьёт коньяк, а не водку (мол, считает себя человеком более высокой формации), с Б. Окуджавой дружил, но к его пению относился сдержанно, к И. Бродскому относился уважительно, но опять же без восхищения. Впрочем, всё о поэтах выложено в его знаменитых пародиях. Пародии Левитанского – это не только фонтаны блестящего остроумия, но и беспощадный анализ сути и стиля отдельных поэтов, это учебник поэзии.
Юрий Левитанский бесспорно принадлежит к сонму мировых поэтов высокого класса. Его поэзия – это поэзия души, поэзия музыки, не знающей границ.
«Я же пасть могу подбитым, даже пасть могу убитым, но погибнуть – никогда»
Война всегда жила внутри Левитанского, из знаменитого МИФЛИ (Московский институт философии, литературы и истории имени Н.Г. Чернышевского) он добровольцем ушёл на фронт, участвовал в кровавом штурме Будапешта, брал Берлин. Мало того, после победы над Германией был переброшен на Дальний Восток, где сражался с японцами.
Левитанский не романтизировал и не драматизировал войну, он просто ненавидел эту форму человеческого падения, ненавидел всеми фибрами своей души. Горечь и неприятие войны сквозят в его «Ну что с того, что я там был. Я всё избыл, я всё забыл… И отблеск Вечного огня дрожит на скулах у меня». Именно поэтому, принимая из рук Ельцина Государственную премию, он вызывающе осудил чеченскую войну, для него это была не абстракция, а зримый ужас, кровь и крах человека.
В знаменитом «Воспоминанье о Нибелунгах» прошедшему войну поэту больно и смешно, когда он читает «Зигфрид умывается кровью дракона», – ведь всё это всего лишь романтическая чепуха на фоне реалий кровавого смертоубийства, истошных криков сжигаемых в печах.
Мыслил Юрий Давидович широко, активно поддерживал перестройку со всеми её иллюзиями. Много читал, из современных поэтов высоко ставил Арсения Тарковского, из классиков особо почитал Лермонтова, а строчки «Пускай она поплачет, ей ничего не значит» из «Завещания» считал образцовыми в русской поэзии.
«Что происходит на свете? – А просто зима»
Как и многие поэты, ради приработка он много переводил ныне подзабытого Бертольда Брехта, чеха Владимира Голана, словака Ладислава Новомеского, венгра Дьюлу Ийеша, поляка Ярослава Ивашкевича. Довольно часто лейтенант в отставке Левитанский выезжал в восточноевропейские страны, которые он освобождал от фашистов.
Многие его стихотворения полюбились музыкантам и певцам, пришлись по душе несравненной Елене Камбуровой, популярной чете Никитиных, блестящему чтецу Александру Филиппенко, актёру Валентину Никулину, да и сам Юрий Давидович всегда с воодушевлением читал свои стихи. К его творчеству тянулись не только мастера культуры, но и простые люди, которые иногда приходили к нему домой «посоветоваться о жизни».
Писатель – это второе правительство
Я всегда находился под воздействием его волшебной поэзии. Однажды во время ночных посиделок у нас кончилась водка, и мы поехали за ней в международный аэропорт Шереметьево. Разумеется, в ресторан проникнуть можно было лишь по предъявлении пограничнику загранпаспорта, но Юра достал из кармана книгу со своим портретом, гордо показал её и был безропотно пропущен внутрь. «Писатель – второе правительство» – гремели у меня в ушах слова Солженицына, вот какой авторитет у мастеров культуры!
Левитанский обожал Чехова, «вежливого доктора с улыбкой застенчиво-кроткой», и посвятил ему немало стихотворений. Импонировала и личность писателя, и его несколько снисходительное отношение к homo sapiens, и тихая тоска по уходящему времени с вырубленными вишнёвыми садами. Поэт перекликался с загубленным Мандельштамом: «Я трамвайная вишенка страшной поры и не знаю, зачем я живу». И надеялся, что «трамвайные вишенки русских стихов, / как бубенчики в поле под свист ямщиков, / посреди бесконечных российских снегов / всё звенят и звенят вдалеке»…
Помашем же юбиляру Юрию Левитанскому из нашей холодной погоды, надеемся, что там у него курортный климат…
Юрий Левитанский с женой Мариной и родителями. Иркутск, 1950-е годы / Из семейного архива
Источник: Литературная Газета