Одессит в Париже: Чудописец и поклонник небывальщины
В конце апреля 1945 года благодаря работе подпольного комитета был сорван план тотальной ликвидации лагеря
«Чудописец и поклонник небывальщины» — такая надпись через десяток лет будет украшать визитку Жака Бержье, когда он решит посвятить себя литературе, и, вместе со своим молодым другом Луи Повелем встанет у истоков жанра магического реализма.
Пока же 23 ноября 1943 года и Жак, носящий псевдоним "Верн" арестован гестапо в пригороде Лиона в здании школы для слепых, где укрывалась одна из баз французского Сопротивления. Впоследствии он с печальным юмором сообщал друзьям:"Никогда не следует попадаться в руки к врагам в школе. На вашей спине будет сломано невероятное количество линеек"…
Его поместили в форт Монлюк, ставший тюрьмой и три недели подвергали допросам с пристрастием, пугали, пытались лишить воли и надежды. Допрашивал и мучил сам шеф секретной полиции, Клаус Барбье, по прозвищу "Лионский мясник". Арестант же, известный нацистам как Верн, дерзил, молчал или путал следствие, сообщая ложные сведения, которые нельзя было проверить и которые не могли никому повредить. Так, сделав вид, что дал слабину, он поведал: в их организации мужчинам в качестве псевдонимов давали женские имена, а женщинам - мужские. Следователи кинулись на эту приманку, как голодные псы, вновь перерыли весь оперативный материал, и вконец запутались кто есть кто в разгромленном подполье. Нескольких арестованных участниц сопротивления даже отпустили, после разноса от "Мясника": "Пьяные скоты! Хватаете чёрт знает кого, только не тех кого надо! А нас и так уже все тут ненавидят"! Насчёт ненависти герр Барбье не ошибся - кроме с потрохами продавшихся предателей оккупантов ненавидели все, и земля Франции горела у них под ногами, иногда - в прямом смысле слова. Соратникам Верна с помощью его зажигательных бомб удалось сжечь до тла отделение гестапо, куда свезли данные по сети "Марко Поло". Ах, как хорошо полыхало! В пепел обратились имена, адреса, приметы, фотографии...
И тогда за Верна взялись всерьёз: мучили больно, но аккуратно. Били, требуя адрес Чайковского (нашли его записную книжку с пометками о музыке).
В камере Верн сетовал товарищам по несчастью: "Никак не могу приучиться терять сознание по своему усмотрению. Меня несут — я все ощущаю. Бросают на соломенную подстилку — и я лишаюсь чувств, хотя теперь это совершенно излишне".
Жака попытались напугать иммитацией расстрела: вывезли на стрельбище, поставили на краю рва с завязанными глазами. Очереди разорвали воздух над головой. Когда сняли повязку и усадили в машину, он с презрением бросил офицеру: "Ведёте себя как злые дети, честное слово".
Протестанский пастор, арестованный по доносу как человек, не лояльный новому порядку, потребовал Библию чтобы читать ее заключенным. Комендант форта выразил свое согласие… при условии, что в ней ничего нет про евреев! Узники, обрадовавшись возможности отвлечься, стал гадать - что ж это за удивительная Библия такая. Наконец пастор получил Библию - но самую обычную. В последствии на её полях и пустых листах Верн, с разрешения священнослужителя, делал пометки и расчёты, обдумывая научные проблемы, а ещё - вёл зашифрованный дневник. И пастор и книга дожили до освобождения...
В бараке, где находился Верн, заключённые старались воссоздать быт свободных людей. Стены форта не могли помешать им узнавать новости с воли - тюремная почта работала как часы. Устраивались диспуты и даже поэтические вечера. Верн обожал стихи Арагона:
"Могущество у них, у нас же — мощь числа;
Пускай угас огонь, в куски разбита лира,
Пускай еще темней и безотрадней мгла,
Но пленник сложит песнь, что облетит полмира…"
Однажды Верну удалось бросить взгляд на своё "дело". Простенькая картонная папка, содержащая справку об арестанте и протоколы допросов. На папке в верхнем углу зловеще раскорячились две готические буквы "N". Жак не удивился, он знал что это такое: "Nacht und Nebel", "Ночь и Туман". Так помечали людей, которых следовало направить в лагерь уничтожения без имени, без переписки...
Верна направили в штрафной лагерь Ной Бремме. Штрафлаг служил одной цели - ломать непокорных. Здесь не убивали, не заставляли работать, но изощрённо мучили, называя свою деятельность "организацией особого режима". При очень скудном пайке редко кто выдерживал две недели. Бержье впоследствии записал: "Память говорит, что мне привязали на спину крест, примерно втрое тяжелее меня самого, и что с этим грузом я целый день ходил вокруг маленького бассейна, вырытого в центре лагеря. Объективно это, разумеется, совершенно невозможно"!
Его избивали, заставляли влезать на столб и прыгать на корточках, бросали на талый снег.
Жак научился впадать в трансовое состояние, внешне напоминавшее потерю сознания.
"В эти мгновения я совершал настоящий побег - в прошлое. Снова ходил по улицам Одессы, слушал деда, отмечал Субботу. Иногда я возвращался в какое-нибудь летнее утро, когда дома все спали и солнце только-только показывалось на краю неба. Мне как бы удавалось урвать немного сна в счастливом детстве. В настоящем такие переживания претворялись в удивительную силу"!
Эсэсовцы делали ставки - когда же окочурится "этот еврейчик". "К концу недели!" - заявил комендант, - "Ставлю бутылку доброго шнапса"! Он проиграл три бутылки. К исходу третьей недели пришло распоряжение отправить заключённого Верна в лагерь Маутхаузен.
Маутхаузен - это не один лагерь, а целая система мест заключения и производств, где нацисты, словно предаваясь дьявольской алхимии, выжимали из узников последние силы, превращали их в деньги, торгуя через нейтральные страны даже с Соединенными Штатами!
Только у узников был свой интернационал и весть о прибытии Верна опередила его. Вскоре Жак уже входил в руководство подпольной организации, объединившей заключённых из разных стран. Плечом к плечу с ним готовили освобождение генерал Карбышев и немецкий антифашист Фриц Д. В конце апреля 1945 года благодаря работе подпольного комитета был сорван план тотальной ликвидации лагеря. К 3-му мая большая часть эсесовцев пустилась в бега. Исчез в тайном укрытии комендант лагеря. Власть по сути перешла к подпольщикам. День, когда американские части вошли на территорию Маутхаузена для Бержье начался так: "Мой лагерный товарищ, русский, до войны у себя на родине был крупным специалистом по антирелигиозной пропаганде. Увидев, как на холм выезжает американский джип, он истово перекрестился и проникновенно выдохнул - 'Слава Б-гу'!".
Вскоре с подпольным комитетом уже общалось военное начальство американцев. Сделать предстояло много: обеспечить истощённых людей едой, медпомощью, тёплой одеждой, постараться не допустить мародёрства и насилия, надо хоронить ещё непогребённых...
Бержье настоял, что необходим оператор и фотограф - люди должны знать, что творилось в этом страшном месте! "Жалко, комендант ушёл", - с раздражением швырнул на землю окурок майор-американец, - "Эх, знать бы, где он"... Вдруг худющий человек в лагерной робе, поправив съезжавшие с носа очки, сказал : "Я знаю".
"Жак, откуда"?
"У тебя, что, прозрение"?
"Да не слушайте его, он от ненависти к этим свиньям уже даже бредит"!
Но бредом это не было: удивительная память мальчика из Одессы не потеряла свою четкость и ясность, не смотря на переезды, годы, тяготы и лишения. Оброненные когда-то охранниками лагеря фразы, пустая их болтовня вдруг сложились в точную картину: комендант скрывается в Верхних Альпах в своём охотничьем доме.
Там и взяли штандартенфюрера СС Франца Цирайса. До суда ему не дожить...
А Верна-Бержье уже 19 мая "летающая крепость" с другими бывшими узниками, из тех, что могли ходить, везла в Париж.
Жак, буквально опьяневший от счастья и свободы, сел с кипой взятых в киоске старых газет и журналов, на лавочку: хотелось понять, как изменился мир, пока он пребывал в Бездне.
Так, казнён Муссолини... Это не интересно... Подписана безоговорочная капитуляция... Прекрасно! Вот! Новая химия - будущее за силиконами! Надо же... Возможна ли ядерная бомба...
Весил господин Бержье к тому времени едва ли больше 40 килограммов.
"Выйдя из лагеря, я обнаружил у себя две способности, которых не было раньше. Я совершенно точно угадывал, кто и что хотел бы съесть. Это ушло через год. Ещё я безошибочно чуял слежку", - вспоминал Жак.
До начала 50-ых годов человек, которого товарищи по Сопротивлению продолжали звать Верном, был на службе возрождённой Франции. Он возглавил группу в секретной службе, занимавшуюся поиском нацистских секретных технологий. генерал де Голль понимал, что предстоит передел влияния в мире и хотел получить хоть какие-то козыря для переговоров с Большой Тройкой - Черчиллем, Трумэном и Сталиным, тем более что август 1945 года показал: американцы монопольно обладают оружием страшной мощи! Агенты Бержье слали ему информацию со всей страны. Им удалось раскрыть местонахождение чертежей последних разработок Мессершмитта, захватить две складированных ракеты "Фау", различные элементы к ним, допросить многих немецких учёных, работавших в области атомных разработок. Был вывезен из Шварцвальда во Францию профессор Бертольда, занимавшегося радиометрией в компании братьев Хортен, разрабатывавшей для Люфтваффе реактивный самолет в форме крыла. В общем, на переговоры было с чем выйти.
Война, время, проведённое в лагерях и два города, стёртые в мановение ока с лица Земли сформировали в Бержье убеждение, что часто человечество оказывается морально не готово к ответственности за последствия совершённых научных открытий. Словно мальчишке, который позволяет себе стрельнуть мелкой пулькой из рогатки в голубя, кошку, а то и в приятеля, попадает в руки тяжёлый пулемёт... Жак решил отойти от занятий академической наукой и посвятить себя исследованию чудесного и небывальщины, о чём и сообщала его визитка. Он с научной тщательностью копался в документах, летописях, пропадал в библиотеках, делал выписки и копии, разбирался в древних манускриптах.
Так рождались удивительные публикации, ставившие перед читателями фундаментальные вопросы бытия - куда же идёт человечество: в светлое будущее с космическими полётами, высокими целями и отсутствием границ, или к полному уничтожению, как, по его мнению, уже происходило не раз в истории (вспомним предания о Ноевом Ковчеге, Атлантиде, развалины Мохенджо-Даро в Индии).
Итогом стали 49 книг, из которых на русский переведено всего лишь семь. Например, работа "Проклятые книги" посвящена таинственным трудам, согласно легендам содержащим опасные для человека знания, связанные с управлением массами, изменением реальности и использованием ядерной энергии. Тут же Бержье впервые ясно изложил свою идею о тайном заговоре неких "посвящённых", следящих, какие знания и когда можно выпустить в свет.
Самой известной его работой стала книга "Утро магов", написанная в содружестве с молодым тогда журналистом Луи Повелем. В ней впервые для широкой публики разъяснялась оккультная доктрина нацизма, старавшегося воплотить Ад на нашей планете.
Бержье многое сделал для развития жанра научной фантастики в послевоенной Франции: помогал основывать небольшие журналы, публиковавшие переводы англоязычных писателей, державших марку первенства в этой нише. Особенно поразил Жака Говард Лавкрафт и его мифология Ктулху. Бержье сам подготовил переводы произведения этого странного человека. Идея о том, что люди отделены от опасности и ужаса всего одним шагом неведения и везения импонировала бывшему узнику фабрики смерти.
Однако для целенаправленного создания достойного будущего по мнению Бержье нужны были произведения совсем иного рода. Он нашёл их в современной советской фантастике. Особенно Жак ценил Ивана Ефремова и молодых тогда братьев Стругацских!
За год до своего ухода, то ли желая положить конец всевозможным слухам и сплетням, то ли желая поддать жару и посмеяться над сплетниками и клеветниками, он издал последнюю книгу - свою автобиографию, название которой можно перевести как "Легендой не был".
Только это не совсем так. Был легендой Яша-Жак, был... В 1966 году вышел фильм, снятый на студии DEFA (ГДР), названный "Застывшие молнии". Фильм не говорил прямо о Бержье, но рассказывал историю борьбы против применения гитлеровцами своего чудо-оружия. А в 1968 году Жак был увековечен в одном из комиксов серии "Приключения Тинтина", необычайно популярном во Франции. Из трудной ситуации главных героев выпуска "Борт 714 до Сиднея" спасает профессор Мик Езданитов - вылитая копия мэтра Бержье!
Впрочем, Жак никогда не гнался за славой. Его именем хотели назвать улицу в Лионе. Он изящно отклонил предложение: "Поверьте, я ещё сделаю что-нибудь великое, и, увековечивая мою память, что-то назовут. А вот мой друг, отдавший Свободной Франции всё, даже жизнь"... Улицу назвали в честь человека, руководившего группой Сопротивления после ареста Жака, Рене Пелле.
Итак, Яков Михайлович Бергман шагнул в неизведанное 23 ноября 1978 года.
Наследие его может показаться сомнительным и неясным. Но лучше дадим слово ему: "Подлинное воображение — нечто совсем иное, чем бегство в ирреальное. Воображение - очень тонкий инструмент, и его надо научиться применять по своей воле. Где бы мы были, если бы не воображали себе ОСВОБОЖДЕНИЕ? Никакая способность ума не достигает больших глубин, чем воображение; оно — великий ныряльщик".
Читайте также
Все материалы рубрики
Мисс Иудея, или Как хасиды подрались на кладбище
Скандал с мисс Иудея уже понемногу стихал, но в этот момент почил глава варшавской «Агуды»
Юрий Табакрелигиовед и переводчик
К 1929 году положение варшавских евреев было не из лучших. Несмотря на свободную конкуренцию разных партийных и религиозных движений, насыщенность культурной жизни и многообразие еврейских организаций, евреев заедали общепольская экономическая депрессия, долги, нищета, банкротства; возросло количество самоубийств.
Дабы слегка развеять мрачные настроения, ежедневная еврейская газета на польском языке «Наш пшеглад» («Наше обозрение») решила провести невиданный эксперимент. Газета объявила конкурс на избрание самой красивой еврейки Польши — «мисс Иудея» — и предложила молодым женщинам со всей страны слать в газету свои фотографии. Читатели по опубликованным фото должны были выбрать десять финалисток, а жюри из журналистов — определить победительницу из их числа.
Конкурсантки
Однако идея была крайне негативно воспринята идишскими газетами, посчитавшими конкурс сплошным маразмом и идиотизмом. Их аргументы сводились к следующему: во-первых, конкурсы красоты — это «гойские» обычаи, типа гуляний на Масленицу; во-вторых, в конкурсе усмотрели провокацию со стороны польскоязычной газеты — мерзкого инструмента ассимиляции и разрушения истинной (т.е. идишской) еврейской культуры; в-третьих, в конкурсе налицо проявилась эксплуатация женщин. И самое главное: редакторы идишских газет рвали на себе волосы, что сами не додумались до такого конкурса.
Полтора месяца «Наш Пшеглад» публиковал фото красоток, выглядевших, согласно тогдашней моде, примерно на один манер: гладко зачесанные волосы с четким пробором посередине, густо подведенные брови. Конкурсантки, вероятно, руководствовались тем обстоятельством, что редакция газеты стремилась зафиксировать эталон именно семитской еврейской красоты — и оказались правы, потому что в десяток финалисток попали кандидатки, в наименьшей степени напоминающие полек.
В итоге жюри выбрала победительницей малоизвестную 20-летнюю варшавянку Зофью Олдак, выступавшую под псевдонимом Иудита. Похожая на Фриду Калло, она, видимо, воспитывалась во вполне культурной семье, уже успела побывать во Франции и Алжире, и проявила эрудицию, отвечая на вопросы жюри и заявляя, что желала бы быть современной эмансипированной женщиной и матерью.
Ставшую национальной еврейской иконой Зофью, как и положено, отвели в лучшие бутики, надарили белье, ботинки, шубы, косметику и проигрыватель, собрали ей деньги на дальнейшую учебу, после чего разные еврейские учреждения почли за честь устраивать громкие рауты с ее участием, а заодно с редакторами «Нашего Пшеглада». На банкетах и концертах в Варшавской филармонии она соседствовала с разными VIP-персонами; на фотографиях она позировала с вдовой известного идишского писателя Ицхока-Лейбуша Переца, со знаменитым педагогом Янушем Корчаком и его сиротами, актерами идишских театров, тружениками кибуца с опекаемыми ими двумя коровами.
Зофья Олдак
Наконец, пришло время и главного визита — в администрацию варшавской общины, в которую входили представители самых разных партий и движений. В эти годы варшавскую общину возглавлял Йехошуа Хешель Фарбштейн, который поторопился устроить в честь «мисс Иудея» банкет. Важно отметить, что Фарбштейн параллельно возглавлял «Мизрахи» — партию религиозных сионистов. Выразив на банкете восторг красотой Зофьи, он стал торжественно цитировать библейскую «Песнь песней».
Напомним, что народную эротическую поэму «Песнь песней», повествующую о любви пастуха и пастушки, воспевающую груди главной героини, похожие на «виноградные кисти», наши мудрецы ни за что не хотели включать в канон Писания. Только благодаря настойчивости великого р. Акивы, заявившего, что «Песнь песней» — вовсе не пастораль, а рассказывает о любви Бога-жениха к Израилю-невесте, поэма стала частью Танаха (и слава богу, поскольку иначе религиозные евреи ее бы никогда не читали). Но уже признанная священной, книга Танаха, прочитанная в честь 20-летней варшавской «шалавы», предельно возмутила деятелей «Агудат Исроэль» — крупнейшей в Польше ультраортодоксальной партии и ключевого игрока в варшавской общине. Они стали громко возмущаться, что Фарбштейн, лидер враждебных им сионистов, не только превысил права председателя общины, но унизил ее администрацию и осквернил святой текст. Началась серьезная общественно-политическая свара: в своей газеты «Дер Ид» ультраортодоксы набросились с обвинениями на конкурс, его организаторов, мисс Иудею и самого Хешеля Фарбштейна. Заодно они подрядили ешиботников участвовать в уличных демонстрациях против мисс Иудеи. В ответ стали устраиваться контрдемонстрации, а в газетах появилось множество карикатур, выставляющих противников в самом невыгодном свете.
Карикатура из газеты «Хайнт» («Сегодня») от 09.04.1929
Для дальнейшего повествования необходимо вспомнить и тот факт, что лет за десять до этого недружественные взаимоотношения сионистов с ультраортодоксами подогрел еще один конфликт. В здании, где размещался бейт-мидраш и где благочестивые ортодоксы предавались изучению святых книг, администрация арендовала соседнее помещение для занятий спортивного клуба «Бар-Кохба». Самый возбудимый и страшно недовольный учащийся по имени Мордке-Мендель Бал-Тшиве все десять лет забрасывал администрацию потоком писем, жалуясь на ужасные вещи, творимые членами спортивного клуба, которые курят и пишут по субботам.
Скандал с мисс Иудея уже понемногу стихал, но в этот момент почил глава варшавской «Агуды» и заместитель председателя общины р. Йешайя Розенбойм. Похороны были грандиозными. Многотысячная толпа в течение двух часов добиралась до кладбища, битком набитого хасидами. Весь цвет польского хасидизма собрался здесь; целая толпа авторитетных раввинов выстроилась на импровизированной трибуне в ожидании своей очереди на поминальную речь. В числе этой группы находился и председатель общины Хешель Фарбштейн, пребывавший в довольно нервическом состоянии. Он не без оснований опасался неприятностей от «Агуды», и поэтому в предыдущий вечер специально навестил Розенбоймов, попросив, как председатель общины, разрешения выступить. Те согласились, тем более что, несмотря на политические разногласия, Фарбштейн и Розенбойм находились в хороших личных отношениях. Благословив Фарбштейна, Розенбоймы даже обратились к «Агуде», чтобы та не мешала Фарбштейну.
Но стоило только Фарбштейну начать говорить, послевкусие скандалов дало себя знать. Вышеупомянутый Мордке-Мендель Бал-Тшиве решил, что похороны предоставляют наилучшую возможность высказать главе общины всё, что он думает о спортивном клубе «Бар-Кохба». Послышались одиночные крики «Бар-Кохба! Бар Кохба». Немногие поняли, что конкретно они означали, но быстро сообразили, что крики направлены против Фарбштейна и с удовольствием к ним присоединились: толпа стала скандировать: «Бар-Кохба!». Но вскоре их заглушили крики «Мисс Иудея! Мисс Иудея!». Огромная масса людей стала хором требовать от Фарбштейна сойти с трибуны. Стоявшие рядом раввины напрасно взывала к бунтующей молодежи, требуя спокойствия из уважения к покойнику — но лишь только подогрели ее боевой дух. Два десятка ешиботников приготовились к атаке на трибуну и к пленению председателя общины. Поняв, что в страшном гаме его все равно никто не слышит, да и что он реально подвергается физической опасности, Фарбштейн поспешил ретироваться с трибуны, а затем и с кладбища, что сопровождалось неистовыми аплодисментами победителей.
Настала очередь выступать представителю «Агуды», но толпа уже была слишком разгорячена, чтобы предаваться тихой печали похоронного действа. Скорбящие разделились на две группы: одна требовала, чтобы Фарбштейну дали договорить, другая — чтобы изгнать его вон. Страсти накалялись: последовали взаимные толчки, а потом и удары. В ход пошли шляпы, трости, замелькали кулаки, и на кладбище началась полноценная драка. Сотни хасидов мутузили друг друга; трибуну разломали, и высвободившиеся доски стали боевым оружием в руках противников. В разгар побоища кто-то вспомнил, что похороны еще не завершились, и тело Розенбойма осталось непогребенным. Ситуация настолько вышла из-под контроля, что даже семья покойного не обратила внимание, что он еще не покоится в земле. А уже приближался критический час заката, к которому все должно было закончиться. И пока скорбящие с дикими криками дрались на могилах, несколько человек предали тело Ишайи Розенбойма могиле.
Разумеется, драка на кладбище стала предметом живейшего обсуждения на улицах, в еврейских кафе и магазинах. В целом сообщество пришло к соглашению, что драка явилась постыдным осквернением памяти покойного — хотя и раздавались оправдания, что в хреновой жизни не обходится без хреновых поступков. Все последующие недели газеты переполняли дискуссии и карикатуры на вновь всплывшую историю о мисс Иудее. В канун приближающегося Песаха рассказ о конкурсе красоты вплелся в газетах в величавую пасхальную агаду, когда все четыре вопроса о смысле седера задавала уже Зофья Олдак, а четыре сына превратились в четыре дочери — иначе говоря, история Исхода из Египта была задвинута куда-то на второй план конкурсом красоты.
Впрочем, нет худа без добра, и Шмуэль Яцкан, основатель «Хайнт» — ведущей идишской газеты Варшавы — высказал мнение, что в еврейской Варшаве, с ее страхами, высокими налогами, банкротствами и самоубийствами, давно не было так весело. Конкурс красоты помог евреям забыть о текущих цоресах.
Потихоньку шум улегся и вся эта история забылась. Никто точно не знает дальнейшую судьбу Зофьи Олдак. Жившая в Тель-Авиве ее престарелая кузина не могла вспомнить, куда отправилась Зофья. Вроде, в Австралию. Или в Освенцим.