Одна из тысяч подобных
Немецко-фашистские войска и их союзники пришли в Новомиргород в начале августа
К сожалению, это горькая правда: она — одна из тысяч таких же безымянных могил, разбросанных по обожжённой войной территории. Когда-то их учёт вёлся, потом эти данные куда-то заложили, а ещё позже и совсем потеряли. Если были обелиски, то со временем они проржавели и рассыпались, а то и того хуже — были ранее сданы в утиль бомжами. Кости павших истлели и стали частью той самой земли, за которую они воевали, за которую полегли. Память о некоторых из них ещё сохранилась на официальных памятниках в центре населённых пунктов, о них вспоминают в речах при открытии парадов и празднеств, но уже без искренней скорби, без души.
Районный центр Новомиргород в Кировоградской области был образован после войны, в 1959 г., слиянием двух местечек — Новомиргорода и Златополя, в которых до войны проживало несколько сот еврейских семей. В период немецкой оккупации практически все они были уничтожены.
Немецко-фашистские войска и их союзники пришли в Новомиргород в начале августа 1941 года. Пришли, оставили немца-коменданта и пошли дальше на восток. Для наведения и поддержания «нового порядка» оккупантами была организована охранная полиция, «шуцманшафт». В неё вошли местные жители из числа избежавших в своё время призыва в Красную армию, а также окруженцы и часть освобождённых немцами из лагерей для военнопленных солдат и офицеров-украинцев (летом-осенью 1941 г. немецкая армия часто отпускала из этих лагерей уроженцев и жителей захваченных территорий: с одной стороны это был хороший, как сказали бы сейчас, «пиар-ход», с другой – уменьшались проблемы охраны и питания пленных).
При наборе в подразделения полиции кандидатам обещали службу по охране дорог и мостов, а также по обеспечению общественного порядка на территории. Принятым на службу выдавалась форма чёрного цвета с белой нарукавной повязкой «Polizei», оружие (в основном советское трофейное: винтовки Мосина и револьверы «наган») полагалось только при несении службы по охране дорог и сооружений. Позднее полицаи оружие носили почти постоянно, и если винтовки выдавались как правило при заступлении на службу в наряд, то с короткоствольным оружием большинство из них практически не разлучались.
По мнению Богданова С.В. и Остапюка В.Г., «Немецкий оккупационный режим был предназначен для выкачивания сырьевых, продовольственных и людских ресурсов из захваченных территорий и для обеспечения безопасности немецких тыловых частей. Эти задачи совместно должны были решать и коллаборационистские гражданские и репрессивные органы власти. Основная часть граждан, изъявивших желание поступить на службу в коллаборационистские органы, пытались выжить в крайне тяжелых условиях. Однако можно обнаружить закономерность – немецкие оккупационные власти на руководящие должности в коллаборационистские органы власти подбирали лиц, которые могли их убедить в своем искреннем желании бороться против советской власти, верой и правдой служить германскому “новому порядку”. Именно эта характерная черта личности изменника Родины выделяла его из общей массы пособников немецких оккупантов и служила основанием для продвижения по служебной лестнице в фашистском аппарате порабощения Советского Союза»*.
При развитии Красной армией наступления в западном направлении оккупационные власти эвакуировали часть полицейских подразделений на территорию Германии. Так, многие полицейские из Новомиргорода оказались в Магдебурге, где их использовали для тушения пожаров и разборки завалов после бомбардировок союзной авиацией. По окончании войны они попали в лагеря союзников для военнопленных, из которых были переданы советской стороне для прохождения так называемой «госпроверки» - процесса фильтрации. При получении сведений о возможной пособнической и карательной деятельности конкретных лиц следствие в отношении их велось подразделениями военной контрразведки СМЕРШ.
Выявление пособников гитлеровских оккупантов на освобождённых территориях началось сразу же после вступления на неё советских войск и осуществлялось местными органами милиции и госбезопасности. Несмотря на невысокий уровень правовой квалификации тогдашних сотрудников этих органов в тылу и острую нехватку опытных кадров всё же удалось в относительно короткие сроки при активном содействии местного населения выявить большинство пособников и карателей, закончить и передать в судебные органы дела на эту категорию лиц. Изобличённые пособники и каратели за измену Родине и преступления против человечности (убийства, истребление, порабощение, ссылка и другие жестокости, совершенные в отношении гражданского населения до или во время войны, или преследования по политическим, расовым или религиозным мотивам) получили от 8 до 25 лет лишения свободы, многие были приговорены к высшей мере наказания.
По оценке Тэйлора, представителя обвинения от США на Нюрнбергском процессе, «зверства, совершённые вооружёнными силами и другими организациями Третьего рейха на Востоке, были такими потрясающе чудовищными, что человеческий разум с трудом может их постичь… Я думаю, анализ покажет, что это были не просто сумасшествие и жажда крови. Наоборот, налицо имелись метод и цель. Эти зверства имели место в результате тщательно рассчитанных приказов и директив, изданных до или во время нападения на Советский Союз и представляющих собой последовательную логическую систему».
Более 50 лет назад была принята важная конвенция – о неприменении срока давности к названным выше преступлениям, поэтому уголовные дела на лиц, совершивших подобные преступления, не подлежат пересмотру, а осужденные по ним – реабилитации. Дела хранятся в ведомственных архивах областных подразделений Службы безопасности Украины.
В ходе работы над книгой о преступлениях новомиргородских карателей автору была предоставлена возможность ознакомиться с двумя десятками уголовных дел на этих лиц.
Из пересмотренных материалов архивных следственных дел (а это порядка 10 000 страниц) усматривается, что список арестованных, а позднее расстрелянных и отравленных газом мирных жителей еврейской национальности местечек Новомиргород и Златополь (1200 человек!), был у заместителя начальника местной полиции, Скачко П.С., который его, по всей видимости, уничтожил, чтобы этот документ не попал в руки правосудия.
Среди тысяч страниц документов этих уголовных дел на палачей Новомиргорода мы нашли, в частности, историю подростка из еврейской семьи Ярошевских, проживавшей в Златополе.
В марте 1943 года полицаи провели очередную карательную акцию. Расстрел группы жителей "еврейской национальности" (так в деле) производился на краю глубокой балки, яра, в нескольких километрах от Новомиргорода по дороге на с. Мартоноша (из архивного следственного дела № 14626 по обвинению Коваленко В. Т.). Приведём выдержки из протокола допроса полицейского Сидоренко В.Т.: «[Евреи] были согнаны во двор МТС, где они содержались под стражей. Ночью их вывезли на грузовой машине в два рейса. Расстрел происходил недалеко от села Мартоноша возле кручи. Я сопровождал к месту расстрела арестованных, вывезенных первым рейсом. Когда их выгрузили из машины, я и ещё два полицейских остались их охранять, а автомашина ушла за остальными евреями. С места высадки и до места расстрела было около 15 метров. Оттуда их группами по 4-5 человек подводили к круче и там их расстреливали.. Перед расстрелом людей раздевали, а одежду их складывали на кучу… После расстрела я и другие полицейские погрузили вещи расстрелянных на подводу и отвели их к кладовой полиции» [д. № 9208, с. 178].
По показаниям Сидоренко, детей среди подлежавших расстрелу было 8-10 человек. Как сбежал Ярошевский – можно только гадать. То ли ему удалось уйти ещё до расстрела, по дороге, то ли пули его миновали и он упал в яр, а позднее смог выползти из могилы, но мальчик добрался до села, спрятался в сарае на ближайшем дворе и попросил помощи.
К сожалению, здесь ребёнку не повезло: сарай принадлежал одному из полицейских, Сипливому, который вызвал своих коллег. Из протокола допроса свидетеля Сухореброго Т.И., 1887 г.р.: «Я лично сам видел, как Коваленко Василий Трофимович с другим неизвестным мне полицейским в селе Листопадово арестовали мальчика лет 14 еврейской национальности, сына портного Ярошевского. Ярошевский был взят с квартиры, точнее, из сарая, принадлежавшего Сипливому Фёдору Васильевичу, который уже осужден. Когда вывели мальчика Ярошевского на улицу, то мальчик просился у Коваленко: «Отведите меня до батька в Кировоград», мальчик сильно плакал, но Коваленко и другой не известный мне полицейский… погнали мальчика впереди себя в степь по Межигорской дороге. Случай этого ареста мальчика Ярошевского был в марте месяце 1943 года. Полицейские Коваленко и другой, не знакомый мне, увели мальчика в степь и мальчика больше в селе я не видел, где они его девали, я не знаю, но ямка, где по рассказам народа, закопали мальчика, сохранилась, так как весной я сам проходил мимо этого места и запах разложившегося тела было сильно слышно».
Вскоре после войны, 17 июня 1945 года, в ходе расследования злодеяний полицаев, место захоронения ребёнка, расположенное в 500 метрах от западной окраины с. Листопадово, от столбовой дороги на север в 150 метрах, от кургана на юг в 25 метрах, было обследовано представителями следственных органов и экспертами. При раскопе обнаружены элементы детского скелета, а также кожаный ремень и кожаные ботинки. Врачебное заключение приобщено к материалам уголовного дела.
Обломки бывших памятников на еврейском кладбище в Новомиргороде
Оккупанты и их пособники уничтожили практически всё еврейское население Новомиргорода и восстановиться оно так и не смогло. Показателем этого служит состояние бывшего еврейского кладбища с обломками могильных памятников и еле заметными оплывшими холмиками на уходящем вдаль поле погоста…
Упоминая о количестве жертв Холокоста, учёные говорят и цифре ОКОЛО 6 миллионов человек. Подросток Ярошевский – не «ОКОЛО», а конкретный человек, как конкретен и каждый из уничтоженных в Новомиргороде 1200 лиц «еврейской национальности» Найдём ли в себе достаточно сил, чтобы вспомнить о КАЖДОЙ жертве? Сможем ли согласиться с навязываемой идеей «примириться, забыть и простить» кошмар Шоа?
Виктор Белоус, Кропивницкий
Читайте также
Все материалы рубрики
Ефим Гольдберг: сага о танкисте
Ефим Моисеевич ушел из жизни 12 апреля. Поразил его возраст – 106 лет!
Прожив на свете больше века, Ефим Гольдберг передал свои имя и фамилию боевой машине – танку Т-34.
24 июня в новостной программе стала смотреть, как проходил парад, посвященный 75-летию Великой Победы, в близком мне Владивостоке. Вот браво прошагали колонны моряков, пехотинцев, курсантов. Потом торжественно выплыли, как океанские лайнеры, мощные современные ракетные комплексы. А за ними показалась знакомая по военным фильмам юркая «тридцатьчетверка». «Ефим Гольдберг» – было начертано на танке.
Фамилия показалась знакомой. Поднапрягла память – и вот щелкнуло. Уж не тот ли это Гольдберг, который когда-то, лет двадцать назад, выступал перед журналистами на дальневосточном медиафоруме? Кажется, он был танкистом. А еще рассказывал о походах в Арктику и южные широты, читал стихи о любви. Свои, собственные. И всем желающим подарил поэтический сборник с автографом автора. Достался такой сборник и мне.
Уже тогда Ефиму Гольдбергу было больше восьмидесяти лет, но выглядел он для своих лет бодро. И рассказчик был интересный, с чувством юмора.
Позвонила во Владивосток своему коллеге – журналисту Юрию Парфенову, который работал одно время в Дальневосточном морском пароходстве.
– Да, был у нас Ефим Моисеевич Гольдберг. Близко я с ним не был знаком, но по работе общались. Запомнил его лицо – оно просто светилось добротой. Такие лица обычно бывают у счастливых людей. Интересно, жив он или нет?
Пришлось взять в помощники Интернет, чтобы найти ответы и на этот, и на другие вопросы о Ефиме Гольдберге, а возможно, пообщаться с ним самим.
К сожалению, с общением опоздала. Ефим Моисеевич ушел из жизни 12 апреля этого года. Поразил его возраст – 106 лет! Он был, оказывается, старейшим жителем не только Владивостока, но и всего Приморского края.
Когда пишут о ветеранах, часто подчеркивают, что они пережили несколько эпох. Так как Ефим Гольдберг родился в 1914 году, то пережил он, получается, Первую мировую войну, две революции, войну Гражданскую, индустриализацию и коллективизацию, Великую Отечественную… Пережил последнего царя Николая Романова, советских вождей – Ленина, Сталина, Хрущева, Брежнева, Андропова, Черненко, Горбачева, жил при двух российских президентах. От Владимира Путина получил шесть лет назад поздравление к своему вековому юбилею.
Когда его спрашивали, не устал ли он от жизни, Ефим Моисеевич мудро отвечал, что жизнь никогда не надо торопить и подгонять, тогда от нее не устанешь.
Он не оставил после себя длинных мемуаров – о себе скупо сообщал в предисловиях к своим поэтическим книгам.
«Я родился в Белоруссии, в городке Борисове, недалеко от польской границы, в еврейской семье ремесленника. В детских компаниях окраины города научился свободно болтать на четырех языках – еврейском, русском, белорусском и польском. Дети, как и их родители, жили в дружбе и согласии, в непогоду собирались то у одного, то у другого, и мы осваивали четыре национальных кухни. Должно быть, из далекого детства идут истоки любви и уважения к людям, независимо от их национальности.
В школе учился легко, оставалось время на чтение лучших книг, которые брал в городской библиотеке. Книги были потрепанные, зачитанные, но я научился их переплетать, за что получил благосклонность библиотекарей.
После школы пошел работать в кузнечно-слесарную артель, так как никаких учебных заведений в городе не было. А учиться хотелось. Ведомый романтикой и мечтами своего времени, рвался туда, где труднее и опаснее – в летчики, моряки, полярники. Медкомиссии находили у меня болезни, которых не было, находились и другие причины, чтобы отказать. И только потом я понял, что было настоящей причиной моего невезения…».
Да, так и было – очень стремился еврейский мальчик из городка Борисова выучиться на военного. Вначале решил поступить в мореходное училище, но медкомиссия забраковала, нашла порок сердца. Потом рискнул подать документы в военное училище, там порока не нашли, но пояснили, что свободных мест не осталось – приехали из Испании воевавшие там офицеры и эти места отдали им.
Зато в армию взяли без всяких проволочек. Отслужив, Ефим не стал больше испытывать судьбу и поступил на исторический факультет Московского педагогического института.
Там, в институте, и женился на студентке-однокурснице. Родился сын. Когда подошло время защищать диплом, отвезли малыша к дедушке и бабушке в Борисов. Если бы знали, если бы…
Борисов, где проживало почти двадцать тысяч евреев, немецкие войска заняли 2 июля 1941 года, то есть буквально через неделю после войны. Большинство жителей не успели покинуть город. Вскоре здесь появилось гетто, потом, в октябре, начались массовые расстрелы.
«Моя мать шла на расстрел с нашим сыном на руках, – вспоминал он в предисловии одной из своих книг. – И остался я как обгорелое дерево на пепелище – никого из родных немцы не пощадили».
Ефим записался в народное ополчение – защищать Москву. Ему предложили пройти ускоренное обучение на автомеханическом факультете военно-политической академии. В общем, мечту стать военным помогла осуществить война.
В 1943-м принял боевое крещение под Курском.
Из воспоминаний Ефима Гольдберга:
«После боя, когда, наконец, все утихло, открываю люк – пыль столбом, ничего почти не видать. Протер глаза, докладываю командиру, а он мне говорит: «На себя посмотри». А я весь черный от гари, особенно лицо, только зубы белые и глаза светятся. После этого получил прозвище «черт».
Через полвека, к пятидесятилетию Победы, он напишет такие строки:
Мы ура не кричали, выводя свои танки в атаку,
И не пили вина, чтобы с ясною быть головой.
Лето. Рожь в васильках и краснеют алые маки.
Нам по минам идти и пехоту вести за собой.
Ну а кончится бой, мы откроем тяжелые люки,
Чистый воздух победы, как воды родниковой попьем.
Посидим, помолчим.
Отдыхают усталые руки.
И за павших друзей мы по кружкам вино разольем.
Ефим Гольдберг попадал в немыслимые передряги, дважды был тяжело ранен, но, видно, получил в наследство от родителей отменное здоровье: «На мне все заживало, как на собаке».
Когда освобождали польский городок, в развалинах разрушенного замка он нашел единственную уцелевшую вещь – фигурку фарфорового слоника. Она стала его талисманом, оберегом. Он дошел со слоником в кармане до Берлина, а после войны, став профессиональным военным, не расставался с ним, переезжая из гарнизона в гарнизон.
О том, как он воевал, рассказывать не любил, за него говорили его награды – три ордена Отечественной войны, орден Красной Звезды, медали «За отвагу», «За боевые заслуги», «За освобождение Варшавы» и « За взятие Берлина». Зато с гордостью вспоминал о двух своих встречах с Георгием Жуковым, о том, как подарил полевые цветы артистке Любови Орловой, приехавшей на фронт с концертной бригадой. Соединением, в рядах которого прошел войну, очень гордился – это была 36-я танковая Краснознаменная орденов Суворова и Кутузова бригада.
После войны он много лет переписывался с дочерью конструктора тридцатьчетверки Михаила Кошкина, а десять лет назад по его инициативе во Владивостоке появился музей военной техники, где в числе экспонатов был и танк, который стал потом носить его имя.
На Дальний Восток Ефима Гольдберга привела военная служба. Он настолько влюбился в этот край, что решил здесь остаться и после отставки, тем более что рядом было море, мечту о котором не оставлял.
И она таки осуществилась. Со слоником в кармане отставной подполковник пришел в Дальневосточное морское пароходство и попросил: «Возьмите хоть на пару лет».
Пара лет обернулась двадцатью пятью годами – именно столько продолжалась его морская гражданская служба в должности помощника капитана. Помню, нам он рассказывал, как попадал корабль в арктические ловушки и как приходилось вызволять из ледового плена других.
Ефим Гольдберг побывал в семи полярных экспедициях, приходилось ходить и к южным широтам.
Из воспоминаний:
«Эти годы, можно сказать, стали лучшими в моей жизни. Как и на войне, приходилось рисковать, быть, как говорится, в боевой готовности. На корабле мы были одной семьей, друг друга понимали с полуслова, я не помню, чтобы приходилось на кого-то из подчиненных повышать голос. Потом мы постоянно общались, когда с моря перешли навсегда на сушу, дружили семьями».
После того как стал сухопутным, врачи посоветовали ему поправить здоровье. И отправился он в известный санаторий на Алтай. И написал там строки, в которых буквально напророчил себе долголетие:
Нехитрое дело – лет до ста прожить.
Первое – это не пить, не курить,
Все остальное умеренно,
И – будьте уверены,
Как говорится, сборы недолги.
Нет, товарищи геронтологи,
Совсем непросто прожить лет до ста,
Совсем непросто.
Какая по жизни протянется нить?
Будет она бороздою в поле
Верст за тыщу, а может, и более.
Спортивным рекордом,
Построенным городом,
Полем пшеничным,
Книгой отличной.
Посаженным садом,
Делом негромким,
Плоды от которых будут потомкам.
Только б была эта жизнь трудовой,
Честною, смелой, открытой, прямой.
Если такою протянется нить,
Можно и за сто жить.
С болью в душе пережил ветеран распад страны, то, что его родная Белоруссия стала отдельным государством. Но к 100-летию танковых войск малая родина вспомнила о нем – сам президент Александр Лукашенко вручил героическому танкисту юбилейную медаль.
В девяностые годы начали обостряться межнациональные и межконфессиональные отношения. Поднял голову антисемитизм, а когда началась война в Чечне и вслед за ней чередой пошли террористические акты, изменилось к худшему и отношение к представителям мусульманских народов. Проявилось это и во Владивостоке, особенно среди молодежи.
И они, ветераны войны, на встречах со школьниками и студентами не о своих военных подвигах стали говорить, а о том, какой крепкой была у них, представителей разных народов, фронтовая дружба, как горой стояли они друг за друга, как делились последним.
Вспоминая о тех годах, Ефим Гольдберг потом написал:
«Жизнь бурно течет по опасным порогам зависти и жадности. Они заводят в сторону от добра, а в отношениях с конфессиями требуется очень много разума и такта. Мирить религии – трудная задача, но если мы ее не решим, то можем потерять молодое поколение».
К своему вековому юбилею ветеран издал книгу «Дорога длиною в жизнь», куда собрал почти все свои стихи – и довоенные, и те, что писал на фронте в передышках между боев, и послевоенные. А закончил книгу таким четверостишием:
Как говорится, жил да был,
Дожил до века.
В святых не числился, грешил,
Но оставался человеком.
На презентации книги столетний ветеран был принят в Союз писателей России.
Он не только дожил до века, но пережил его на шесть лет – столько отмерила ему судьба.
В начале июля Владивосток отметил свой 160-летний юбилей. В Книгу Почета города вписано светлой страницей имя Ефима Гольдберга.
Ирина Манойленко
Источник: «Биробиджанер Штерн»