Пабло Казальс: в согласии с собой
На фестиваль почли за честь съехаться со всего мира крупнейшие музыканты
Один из величайших музыкантов ХХ в., виолончелист из Каталонии Пабло Казальс, был стойким антифашистом и помогал республиканцам во время гражданской войны в Испании. В 1939 г., после падения Испанской республики, он эмигрировал во Францию, где жил до конца войны в деревеньке Прад в Пиренеях, близ границы.
Дав несколько концертов в Англии и Франции после окончания войны, Казальс, разочарованный примиренческим отношением демократических стран к франкистскому режиму Испании, заявил, что прекращает концертную деятельность до восстановления справедливости: «А как еще я мог поступить? Жить надо в согласии с собой».
Только в 1950 г. его друзьям, известному скрипачу и дирижеру Александру Шнейдеру и великому Исааку Стерну, удалось придумать, как вернуть Казальса к концертной деятельности: они организовали в приютившем его Праде Баховский фестиваль в ознаменование 200-летия со дня смерти композитора. Казальс согласился играть — но при условии, что все собранные средства пойдут на оказание помощи госпиталю для беженцев в соседнем Перпиньяне. На фестиваль почли за честь съехаться со всего мира крупнейшие музыканты. Впоследствии фестиваль проводился там каждый год, а с 1957 г. он был переведен в Пуэрто-Рико, куда Казальс перебрался и основал государственный симфонический оркестр и консерваторию.
Пабло и Марта Казальс в Израиле с Голдой Меир и Давидом Бен-Гурионом
В 60-х гг. играл он, да и дирижировал уже редко: почтенный возраст давал себя знать. Но в 1969 г. он приехал на гастроли в Израиль, где должна была быть исполнена его оратория «Вертеп». Оба тогдашних главных раввина Израиля обратились к министру туризма с настоятельной просьбой не допустить исполнения оратории на том основании, что она воспевает рождество Христово и послужит «зеленым светом» христианским миссионерам в Израиле. Раввинам разъяснили, что оратория — это музыкальное произведение, а не религиозная церемония, а газеты язвительно обращали внимание на тот факт, что ортодоксы «элементарно невежественны в классической музыкальной традицией», и что «очень мало кто столь далек от религиозного фанатизма», как 94-летний Казальс.
В августе 1973 г. Казальс, по приглашению премьер-министра Голды Меир, снова приехал в Израиль, где дирижировал молодежным оркестром в Иерусалиме. Он приехал с женой и своими неразлучными друзьями, Александром Шнейдером и Исааком Стерном. Это было его последнее выступление. Через несколько месяцев, 22 октября 1973 г., ровно 48 лет назад, 96-летний Казальс умер, оставив безутешной свою 36-летнюю вдову Марту.
А еще через два месяца, в декабре того же года в киббуце Изреель родился мальчик по имени Амит Пелед. Впоследствии он стал всемирно известным виолончелистом, профессором престижнейшего музыкального института в Америке. Он мечтал прикоснуться к виолончели Маттео Гоффриллера 1773 г., на которой играл Казальс, и в 2012 г. попросил Марту о встрече. Пелед потом подробно описал свое состояние: ему предстояло увидеть инструмент, на котором были сделаны основные записи Казальса, воспитавшие несколько поколений музыкантов. Как он, простой парень из киббуца, будет держать в руках инструмент, который определил историю виолончельного искусства? Его трясло, когда Марта вручила ему футляр. Должен ли он открыть его сам? Не случится ли что-то с виолончелью, когда он ее коснется? Он чуть не сошел с ума, но уже был не в силах сопротивляться все еще исходившему от инструмента запаху знаменитой трубки Казальса, извлек первые звуки. Потом сыграл отрывок из концерта Дворжака и молитвы Блоха. Марта осталась под сильным впечатлением, и через две недели, будучи на гастролях в Германии, Амит Пелед получил от нее мэйл: Марта бессрочно одалживала ему виолончель. С тех пор он играет на ней.
Амит Пелед с виолончелью Казальса
Через несколько лет после первого фестиваля в Праде Исаак Стерн сказал Казальсу, которого боготворил: «Если вы не будете играть в Испании, пока жив Франко, я тоже отказываюсь туда ехать. Я солидарен с вами». На что Казальс заметил: «Вы неправы. Езжайте и играйте. У меня есть свои причины не играть. А вы должны нести туда музыку». И добавил: «Я никогда больше не увижу Испании. Я умру раньше Франко».
Он оказался прав. Казальс умер в 1973-м. В 1975-м умер Франко. А еще через четыре года останки Казальса были торжественно перезахоронены в родном городе Вендреле.
Он вернулся.
Вспоминая Эфроса
И ушел режиссер Эфрос на Малую Бронную, в то самое здание, где прежде счастливо и успешно гнездился созданный Алексеем Грановским и Соломоном Михоэлсом ГОСЕТ
Доску великому театральному демиургу (она на днях появилась на его доме в самом центре Москвы) открыли ровно на год позже юбилея, но зато в день рождения его сына — Дмитрия Крымова. Случайно, нет ли… Сам минималистский мемориал — размашистая вязь то ли из одной, то ли из двух букв — сложился в «эфросовском» духе: стремительный полет и говорящая незавершенность. И, кажется даже, что и голос режиссера, знаменитый голос, что звучал перед началом некоторых его спектаклей, с этой с в е т л о й доски будто бы слышен и сегодня…
Голос Мастера
Он словно подбирал верную ноту голосом-камертоном. Задавая тон действу, даря настрой исполнителям. Верно подобранные слова порой как бы расширяли пространство сцены, дополняя лаконичность декораций. Дополняя самое главное – смыслы.
Театр Эфроса был подчеркнуто — пронзительно — психологическим. Лишенным тех «красивых» нюансов, что то и дело возникали в постановках Юрия Завадского — первого и, возможно, единственного настоящего учителя Эфроса. Да, пускай, «правда жизни» достигается, кроме прочего, и актерской игрой, но только не вахтанговским гротеском и шаржем, адептом которых был Завадский — первый Калаф из легендарной «Принцессы Турандот». У заслуженного мэтра (который по праву оценит своего ученика и станет помогать ему на путях отнюдь не простых) юный харьковчанин Эфрос учился в его актерской студии (из нее впоследствии вырастет славный театр Моссовета, в котором и сам Эфрос поставит свой легендарный спектакль «Дальше-тишина») на заре своей карьеры, когда отчетливо понял, что театр для него — синоним жизни. Во всех смыслах. И так вот свою жизнь он и выстраивал. Еще почти что полвека. Понимая и выстраивая смыслы. И голос его, по природе своей тихий и даже, быть может, несколько неуверенный, становился все более ясным и все более понятным тем, кому посчастливилось быть с ним рядом.
Родом из… Детского театра
Кому-то посчастливилось уже в 50-е, когда в Центральном детском театре (из «творческой лаборатории» которого вышли и Олег Ефремов, и Лев Дуров, и Олег Табаков) начала складываться уникальная эстетика Анатолия Эфроса. Вне лжи, напрочь лишенная политического кокетства, но пронзительно честная, исполненная острого интереса к отношениям между людьми. К связям между каждым из нас. Он cам, да и всякий герой его, словно спрашивают друг друга: «Почему так? Почему?»… Так и слышится Чехов, которого Эфрос обожал более других и которому — совершенно бесспорно — наследовал своим творческим взглядом экзистенциалиста. Пройдут годы, и в театре на Малой Бронной Эфрос дважды поставит «Три сестры». П о ч е му т а к ?.. Векторы взаимоотношений, стрелы — от героя к герою…
…Эфрос был, разумеется, из «молодых да ранних». Ему не было и 30-ти, когда поставленная им на сцене ЦДТ пьеса Виктора Розова «В добрый час!» прогремела на всю страну. А уже спустя три года — «В поисках радости» того же Розова. Потом «Друг мой Колька» Алексея Хмелика. И это лишь самое громкое, самое славное… Когда подкупала искренность чувства и пренебрежение к компромиссу. Михалковский коллективизм, социалистическая мораль?.. Нет, эфросовские герои принимали решения сами — и следовали общечеловеческой морали. Вовсе не потрафляя критериям «взрослого» вкуса, Эфрос воспитывал своими постановками молодое поколение, воспринимая это, как дело нравственное — и превратил Детский театр в один из лучших в столице. Что и привело его в Театр Ленинского комсомола — так называлось в ту пору здание на тогдашней улице Чехова.
Без взаимности?
Театр этот увядал в мирной спячке после кончины харизматичного и классического Ивана Берсенева, но недолго оставался и с новым худруком: революционный (отрицательный) взгляд Эфроса на Нину Заречную (почитаемую в русле официоза того времени едва ли не как полуреволюционерку) из «Чайки» привел к его увольнению. Так любимый драматург сыграл со своим поклонником-режиссером злую шутку, сам того не желая. А, думается, что Антон Палычу, глядишь, и понравилась бы версия Анатолия Васильевича: великий драматург был, ведь, великий мистификатор.
И ушел режиссер Эфрос на Малую Бронную, в то самое здание, где прежде счастливо и успешно гнездился созданный Алексеем Грановским и Соломоном Михоэлсом ГОСЕТ, а к тому времени был уже театр на Малой Бронной. В московских театральных кругах его вскоре так и назовут: «театр Эфроса». Хотя худруком тут он никогда не был. Не имел, говорят, административных способностей.
На Малой Бронной Анатолий Эфрос ставил особенно много. «Женитьба», «Сказки Старого Арбата», »Три сестры» — каждый спектакль широко обсуждался столичными театралами… Самой громкой премьерой стал «Месяц в деревне» Ивана Тургенева, по счастью оставшийся запечатленным на пленку. Запись 1977 года представляет Ольгу Яковлеву и Леонида Броневого. Вместе с Николаем Волковым их назовут «эфросовскими актерами». Но и они не спасут своего руководителя от творческого кризиса. Он случится в начале 80-х, когда Эфрос покинет театр на Малой Бронной.
Скорый перевод Анатолия Эфроса в Театр на Таганке, оставшийся в ту пору без уехавшего на Запад Юрия Любимова, циничное противопоставление театральными властями и Минкультом двух полярно противоположных эстетик — все это не только вызвало на излете тогдашнего режима многочисленные дискуссии кухонных дилетантов «от Мельпомены» и творческие перепалки и расстройство в труппе самого популярного московского театра, но и подорвало здоровье Эфроса. Его театральной кодой стал мольеровский «Мизантроп», поставленный в 1986 году. Жизненной — инфаркт годом позже...
Он был еще очень молод. И всегда был с молодыми, считая, что успех театра — в «племени младом, незнакомом».
...Рядом с корифеями на 1-ой Тверской-Ямской было много молодежи, молодых артистов. Покрывало, словно занавес, элегантно сброшенное вечно нестареющим Александром Збруевым с памятной доски, пало на землю, и слова Дмитрия Крымова: «Папа не совсем умер…», произнесенные на открытии мемориала, уже не столько звучали метафорой, сколько ощущением радостного и нескончаемого простора, оставленного нам в наследие великим мастером. Ощущением ЖИЗНИ.