Постричься по-еврейски
Среди очень распространенных среди евреев профессий парикмахер занимает...
Фигаро таки тут!.. Если, конечно, называть так любого парикмахера.
Ибо Фигаро из Севильи к нашей теме отношения иметь не может уже хотя бы потому, что евреи из этого прекрасного города и всей страны были изгнаны задолго до того, как родился он сам, создавший его писатель Бомарше и положивший всю эту историю на музыку композитор Верди.
В обязанности цирюльника входили не только бритье бороды и стрижка (завивка). Цирюльник еще и кровь умел отворить, и больной зуб выдрать
Среди очень распространенных среди евреев профессий парикмахер занимает далеко не последнее место. Это у ашкеназим. А в некоторых этнических группах — так вообще занимает одно из главных, т. е. не все евреи — парикмахеры, но все парикмахеры — евреи. Ну, или почти все…
Впрочем, прошедшее время тут более уместно. Много ли осталось бухарских или горских евреев в местах их традиционного проживания? А на новых местах не осталось, скорее всего, традиционных занятий.
Надо сказать, что в не очень давние времена в обязанности цирюльника входили не только бритье бороды и стрижка (завивка). Цирюльник еще и кровь умел отворить, и больной зуб выдрать. Вследствие чего и по сей день есть места, где в память о цирюльниках-зубодерах к зубному врачу относятся недостаточно серьезно. Поскольку занятие цирюльника/парикмахера к числу самых уважаемых не относилось.
Во-первых, любой обслуживающий персонал издавна считался чем-то второсортным по сравнению с теми, кого обслуживает.
Во-вторых, человек, имеющий дело с остриженными чужими волосами (которые сразу же после удаления становятся чем-то грязным и неприятным), моющий чужую голову и т. д., как бы и сам кажется запачканным. Предрассудки, конечно, но предрассудки очень древние и въевшиеся в сознание намертво, независимо от того, понимаем мы это или нет.
У европейцев (русских, в частности) пренебрежительного отношения к профессии парикмахера не было
А следовательно, занятие это изначально стало уделом неполноправных чужаков, которым иметь свою землю и связанное с ней всеобщее уважение не положено. У мусульман это прослеживается довольно отчетливо: всегда известно, кому какая профессия предписана.
Скажем, банщиков-евреев не было у них никогда — законы зимми (о покровительствуемых) не позволяли евреям и христианам посещать одни бани с приверженцами Магомета.
Но хотя профессия банщика и могла приносить неплохой и стабильный доход, слишком уважаемой не была — по причинам, схожим с приведенными выше. И выход был найден: банщики были мусульманами, но мусульманами… как бы это сказать, чтоб никого не обидеть… второго сорта.
Например, в суннитских странах таковыми считались персы-шииты или азербайджанцы, а в Бухарском эмирате — иранцы, занимавшая социально низкое положение этническая группа, потомки захваченных, шайтан знает когда, в плен персов.
У европейцев (русских, в частности) такого явно пренебрежительного отношения к профессии парикмахера не было. У евреев, кстати, тоже. Но что поделаешь: как ни крути, а парикмахер — это вам не доктор и не купец любой гильдии.
Кстати, в обеих столицах империи евреев-парикмахеров не было: эта профессия права жительства не давала. А были парикмахеры-французы (или лица, за французов канающие) для богатых и обычные русские мещане — для публики попроще. В черте оседлости за французов канали евреи — хорошие мастера. Впрочем, так ли уж канали?.. Если по-русски было написано на вывеске «Куафёр Жан Кобе из Парыжа», то на идиш — куда проще: «Янкель Кобылякер, парукмахер».
Во время эвакуации из разных бывших польских, а также независимых литовских и латвийских городов и городишек великое множество парикмахеров-евреев было разбросано по разным местам Союза.
Со своим почти европейским умением они быстро завоевали себе популярность и у городских элит, и трудового населения.
В столицах же они появились после революции. И кое-кто сделал себе имя — к этим загодя записывались писатели, народные артисты и генеральские жены. Но дети таких мастеров никогда не становились парикмахерами, а выходили в инженеры, кандидаты наук и писатели-юмористы.
Так что в России порода евреев-парикмахеров как распространенная профессия вымерла или, если хотите, развилась и переродилась.
А вот в Дербенте, Баку, Ташкенте, Ходженте и прочих солнечных центрах все уважающие себя мужчины по несколько часов в день проводили в парикмахерской у мастера Мордохаева или Ханукоева.
Это был, так сказать, клуб, и там можно было узнать все городские новости и сплетни. Потому и ценили мастера не только за мастерство (это само собой!), но и за умение собирать информацию и делиться ею.
Цветочный король Израиля
Нисим Бхор Альхадиф прославился на весь мир своим умением планировать сады...
Нисим Бхор Альхадиф прославился на весь мир своим умением планировать сады, но известность на Святой земле «цветочному королю» принес не только талант агронома, но и мудрость Соломона.
Его отец – торговец – погиб в море, когда Нисим был еще совсем ребенком. Овдовевшая мать перебралась с сыном в Эрец Исраэль. Здесь талантливый мальчик стал первым выпускником знаменитой сельскохозяйственной школы «Микве Исраэль» и даже был направлен во Францию для продолжения образования в области агрономии и цветоводства. Вернувшись, Альхадиф прославился своим умением планировать сады.
Возглавить проект разведения на полях вокруг поселка нужных растений Ротшильд и пригласил Альхадифа
В то время важнейшим филантропом еврейских поселенцев на Святой Земле по праву считался барон Эдмонд де Ротшильд.
И одним из его многочисленных проектов, обеспечивавших работой евреев, вернувшихся на Землю Обетованную, было производство духов из полевых цветов в галилейском поселке Ясод ха-Маала, что на самом краю озера Хула.
Возглавить проект разведения на полях вокруг поселка нужных растений Ротшильд и пригласил Альхадифа.
Несмотря на все таланты Альхадифа, предприятие по производству духов в итоге всё же не преуспело. Однако сам Альхадиф, благодаря знаниям, авторитету, уравновешенному характеру и умению со всеми договариваться, вскоре стал фактическим старостой поселка. С просьбами посоветовать выход из сложного положения или разрешить какие-то споры к нему часто обращались не только местные жители, но и окрестные бедуины.
С одной из таких просьб к «цветочному королю», как Альхадифа называли в округе, связана особенно поразившая всех история.
Началась она в обычный летний вечер, когда после работы Альхадиф в красной феске и халате из белого шелка сидел по обыкновению у входа в свой дом, поливая из серебряного кувшинчика душистые розы. Внезапно к нему в гости заглянули два шейха из кочующих за Иорданом кланов.
Как и положено, Альхадиф принес путникам медные тазы с чистой водой для ополаскивания ног и кувшины с тонкими горлышками для омовения рук, а затем предложил разделить с ним вечернюю трапезу. Но прежде он провел в конюшню двух прекрасных кобыл, на которых прибыли бедуины, насыпал им овса и налил воды в поилку. Обе кобылы были жеребые.
Слово за слово – трапеза затянулась до глубокой ночи. «Негоже уезжать в ночь, – обратился к гостям Альхадиф, – переночуете, а там и отправитесь дальше». По законам вежливости шейхи долго отказывались, но всё же уступили и согласились остаться.
Долго еще сидели они, делясь удивительными историями – правдивыми и не очень. Наутро, когда лучи поднявшегося над Голанским плато солнца упали на долину озера Хула, шейхи выпили по чашечке крепкого и душистого кофе и пошли в конюшню за лошадьми. И тут оказалось, что обе кобылы ночью принесли приплод. Да выжил лишь один жеребенок – маленький и беззащитный, стоял он между лошадьми, прижимаясь сразу к обеим.
Альхадиф: «<...>. Оставьте мне на время жеребенка и обеих кобыл, а через месяц возвращайтесь, и я определю, кто его мать»
Шейхи немедленно начали выяснять отношения: чей же жеребенок, от какой кобылы? Вскоре они перешли на крик. Вбежавший в конюшню Альхадиф увидел, что его гости с минуты на минуту схватятся за висящие на поясах шибрии – острые бедуинские кинжалы с изогнутыми клинками.
«Прекратите немедленно! – властно обратился к ним “цветочный король”. – Не смейте проливать кровь в моем доме. Оставьте мне на время жеребенка и обеих кобыл, а через месяц возвращайтесь, и клянусь Всемилостивым и Милосердным Б-гом, я определю, кто его мать». И так силен был авторитет Альхадифа, что шейхи не посмели ему возразить. Прекратив спор, они вернулись за Иордан, оставив лошадей в Ясод ха-Маале.
Слух об обещании «цветочного короля» разрешить спор как огонь по сухой траве промчался по долине и пересек Иордан. По всей окрестности люди судачили между собой, обсуждая, какой же Альхадиф найдет выход из ситуации.
Многие зачастили к нему в гости, пытаясь выведать хоть какой-нибудь намек в его речах. Но «цветочный король» даже не думал делиться своими соображениями. Как ни в чем не бывало, он сидел вечерами перед домом, поливая розы из серебряного кувшинчика.
На исходе тридцати дней жители окрестностей, умирающие от любопытства, стали собираться вокруг дома Альхадифа. Это были не только жители Ясод ха-Маалы, но и соседних поселков, и даже поселений на той стороне Иордана. Прибыли, конечно, и сами шейхи.
Каждый привел небольшой вооруженный отряд, готовый отстоять честь своего клана и право на жеребенка, если решение покажется нечестным. Хотел было Альхадиф принять гостей щедрой трапезой, да увидел, что слишком напряжены все стороны в ожидании его суда, а потому не следует затягивать с вынесением решения.
Вывел он из стойла обеих кобыл и жеребенка и повел их к берегу озера. За ним двинулись шейхи со своими отрядами, следом поспешили и все остальные. На озере была уже приготовлена лодка. С жеребенком на руках ступил в нее «цветочный король» и сказал шейхам, недобро поглядывавшим друг на друга, чтобы садились оба на весла. Сели и поплыли прочь от берега. Испуганный жеребенок беспокойно заржал, чем вызвал тревогу у обеих кобыл: оставшиеся на берегу лошади рванулись в озеро вслед за лодкой.
Зашумела толпа. Альхадиф же, невозмутимо стоящий посреди лодки с жеребенком на руках, лишь распорядился грести энергичнее. Шейхи налегли на весла, вкладывая в греблю всё свое напряжение. Лодка легко скользила по воде, за ней, не отставая, плыли обе кобылы.
Всё дальше заплывала лодка, всё глубже становилось озеро, плывущие лошади стали выбиваться из сил. Наконец одна из кобыл не выдержала и повернула к берегу.
«Прекратите грести», – приказал тогда Альхадиф. Повернувшись к берегу и указывая на лошадь, продолжающую плыть вслед за лодкой, он закричал так, что голос его разнесся от одного конца Хулы к другому:
«Велик Всемилостивый и Милосердный Б-г и благословенно имя Его, вот мать жеребенка!»
Никто не оспорил это решение. Примирение же отпраздновали великой трапезой, на которой не уставали благодарить Нисима Бхора Альхадифа за то, что не дал пролиться крови, и, конечно, Б-га — за то, что милостиво наделил «цветочного короля» находчивостью и мудростью, достойной великого царя Соломона, почитаемого как евреями, так и арабами.