Путь сержанта Давида Фудима: от Берлинской стены до Стены Плача
Некоторые ветераны не любят рассказывать о войне, избегают разговоров на эту тему. Давид же, напротив, всегда с удовольствием делился
Путь отважного сержанта Давида Фудима от Берлинской стены до Стены Плача был наполнен как страшными, тяжелыми военными событиями, так и чередой удивительных, невероятных случайностей, спасших ему жизнь. Свои дни наш герой завершил в еврейском государстве. О славной судьбе этого мужественного ветерана беседуем с его дочерью, израильской раббанит Ривкой Гдалевич.
- Откуда родом ветеран Великой Отечественной войны Давид Фудим?
- Он родился в еврейской семье в Одессе в 1923 году, играл на фортепиано, прекрасно владел словом, писал прозу и стихи, знал языки. Кроме него, родители воспитывали его младшего братика. Из поколения молодых людей этого года рождения выжили немногие, по статистике — три человека из ста, остальных забрала война. Давид тоже ушел на фронт, единственный из своей семьи, и прошел всю войну связистом. Сначала, в первые же дни нападения Германии на СССР, его послали на Курсы укомплектования командного состава КУКС. Вокруг стояла страшная неразбериха, советская армия несла огромные потери, убивали как командиров, так и рядовых. Все близкие Давида, оставшиеся в осажденном городе, погибли в гетто под Одессой. Конечно, во время сражений ему пришлось очень нелегко: он был ранен, болел тифом, его с трудом спасли, папа перенес многое, оставшись при этом человеком компанейским, веселым, был награжден тремя главными солдатскими медалями «За отвагу».
- Как ему удалось выжить на войне?
- Выжил мой папа благодаря чуду. C ним происходило очень много опасных ситуаций, когда он находился на волосок от гибели. Однажды он прятался от обстрелов в небольшом овражке, раздумывая, переползать ли ему в сторону или нет, в итоге все-таки сменил местоположение. И через минуту в его прежнее укрытие попал снаряд. Такие ситуации повторялись постоянно, снаряды часто разрывались рядом и там, откуда он переползал минуту назад. При этом никаких специальных усилий по самоспасению он не предпринимал. Однажды у его отряда спросили, кто может печатать на машинке, и отец признался, что умеет, он был очень грамотным и не умел лгать. При этом Давид Фудим воевал в 212-й дивизии, и ему очень не хотелось отрываться от своего полка. Шел 1943 год, когда наш герой стал понимать, что родных у него не осталось, ведь их теплые письма так долго к нему не приходили, но он еще долго на что-то надеялся.
- Что было дальше?
- Его тети жили в Ленинграде и в Москве, они переписывались, пытались узнать друг у друга вести про своих родных, но у них ничего не получалось. А к 1943 году печальная картина стала прорисовываться все отчетливее, стало ясно, что его нынешняя семья — это его солдаты и боевые друзья, так как больше никого в живых не осталось. В общем, Давид честно печатал требуемые списки, переживая, что его дивизия уходит вперед, будучи вынужденным остаться на пару дней, ведь приказ есть приказ. Когда же он ринулся их догонять, выяснилось, что никого из его однополчан не осталось. Они попали в окружение, и весь его отряд уничтожили. Давида Фудима снова спас случай. Уже после войны отец нашел многих своих сослуживцев, у них возобновилось общение, он был любим и уважаем своими однополчанами, в Израиле сразу же вступил в ветеранские организации. Папа не любил сидеть без дела, сохранил радость жизни, свежесть восприятия, старался видеть в людях самое лучшее. Хотя я до сих пор недоумеваю, что давало ему силы, переживая такую боль от потери близких, такой сильный ежедневный стресс, каждый день просыпаться, надевать портянки и отправляться исполнять свой боевой долг?
- Кем Давид Фудим был на фронте?
- Он являлся связистом, прокладывая коммуникацию с помощью огромной бобины, протягивая провода между передовой и начальством в любую погоду: в жару, в слякоть, в дождь, в снег. Это очень тяжелая работа. Надо было ползти, невзирая ни на что, изо дня в день обеспечивая связь, провод часто рвался.
- Как он смог оправиться после тифа?
- Он подхватил эту болезнь, находясь в военном железнодорожном эшелоне. С ним ехали корейцы, благодаря им он выжил. Когда поезд останавливался на станциях, они бегали для него за кипятком, укрывали больного дырявыми тулупами и так его выходили.
- Сталкивался ли он на фронте с антисемитизмом?
- Он об этом никогда не рассказывал. Может быть, благодаря своему обаянию, легкому характеру, вере в лучшее, дружелюбию, его обошли притеснения по пятому пункту. Хотя Давид никогда не стыдился своего происхождения, не скрывал еврейства, у него всегда были друзья разных национальностей.
- Как сложилась его жизнь после войны? Чем Давид Иосифович занимался в Израиле?
- Он слыл энциклопедистом, был коллекционером, сохранял и собирал все, что только возможно. После войны закончил исторический факультет и стал преподавателем истории, а массу военных писем-треугольников еще при жизни отдал в «Яд Вашем». Что-то из его посланий военных лет осталось и у нас. Давид Фудим написал книжку о Холокосте «Одесская трагедия» и литературный труд: «Так было», описывающий войну от самого начала до победного конца, его внук нарисовал к ним иллюстрации. Для него эти годы войны имели огромное значение, его уцелевшие и погибшие друзья, его воспоминания. Некоторые ветераны не любят рассказывать о войне, избегают разговоров на эту тему. Давид же, напротив, всегда с удовольствием делился своими воспоминаниями, оставшись в нашей памяти очень добрым, общительным, открытым человеком. Уже живя в Израиле, вел активный образ жизни, регулярно встречался с местными школьниками, делился с ними своими рассказами и воспоминаниями. Раньше у нас в еврейском государстве проходили парады Победы, когда по главной улице Иерусалима шагали нарядные ветераны, с орденами, с цветами. К Давиду Фудиму на таких торжествах часто присоединялись его внуки, чем он невероятно гордился.
Читайте также
Все материалы рубрики
Гетто: пламя под пеплом
Враги считали, что обратили еврейский народ в прах, в пепел! Под пеплом был огонь.В гетто готовы были драться!
Поздний вечер. Давно погасли огни в окрестных домах. А в большом, обшарпанном кабинете всё ещё сидят за канцелярским столом хорошо, дорого одетые люди. Тугие, накрахмаленные воротнички, шляпы, пенсне, даже трости. В их позах - растерянность, в глазах мечется страх.
Идёт заседание юденрата — «еврейского совета» — в Гетто Шяуляя. Сегодня их вызвал ведающий делами обречённого народа гестаповец и ознакомил с полученным приказом. Бывшие коммерсанты, врачи, раввины до сих пор не могут прийти в себя. Да что там они! Даже видавший виды представитель тайной государственной полиции был в некотором недоумении.
Приказ, который извергла из себя 13 июля 1942 года бюрократия Третьего Рейха, гласил:
«Всеми имеющимися в распоряжении средствами следует добиваться, чтобы возможно быстрее было прекращено размножение евреев» …
- С сегодняшнего дня больше не должны рождаться еврейские дети, — разъяснил человек в форме серого цвета, а встретив изумлённые взгляды, заорал – Аусфюрен! Исполнять!
Исполнять? А как?
Всем им на ум пришли слова из главы «Шмот»:
И сказал фараон: "принимая роды у евреек, не спускайте глаз с родильных кресел, если сын - умертвите его…
Но даже фараон не отдавал приказа не рожать!
В музее Яд вашем храниться протокол заседания юденрата.
Фразы падают в зловещей тишине, словно мёртвые насекомые:
- Может, запретить всему медперсоналу, включая повитух, присутствовать при родах?
- А что делать, если ребёнок всё же родится? Неужто убить его? Совесть не позволит…
- Отдать его христианам?
- Да мы ведь должны сообщать о каждом рождении! И дело даже не в одной семье! В опасности всё гетто…
Гетто…
Снова вынырнуло это словцо из бездны мрачного прошлого Европы. Люди уж начали забывать, что это такое – и вдруг опять!
Захватившая власть в Германии коричневая чума выплеснулась на соседние страны и потекла вглубь материка. И куда она добиралась, там создавались еврейские гетто, чтобы раз и навсегда решить известный вопрос.
Сначала людей, не успевших, не смогших или не захотевших бежать из родных мест, загоняли за бумажные стены всякими запретами и указами: евреям не ходить по тротуарам, не ходить после девяти вечера без пропуска, носить повязку c буквой «J», нашить жёлтый «маген давид» на рукав, на грудь, на спину! Евреи получают пищу в последнюю очередь! За неисполнение – расстрел!
И наконец – все евреи должны перебраться в гетто!
Часть города обносится колючкой. Один или несколько пропускных пунктов. Назначить старших и полицейских – пусть «юден» сами себя охраняют!
И на малый клочок земли, где нехватка всего, сгоняли тех потомков Израиля, кого восставший из небытия Аман решил погубить позднее. Ведь куда интереснее лишить этих «унтерменшей» последних признаков человеческого – пусть грызутся, пусть доносят, пусть продают друг друга! Пусть умирают от нечистот и болезней!
Была, была у нацистов задумка: сделать из гетто что-то вроде зоопарка. Посмотрите, мол, вот он каков на самом-то деле, избранный народ! Грязь, рвань, ругань, зависть! За жизнь цепляются, как... Тьфу, одним словом!
Не получилось. Совсем не получилось. Нигде.
Беззащитные и слабые боялись, плакали, умирали. Но умирали порою так, что у захватчиков мороз шёл по дублёной коже.
В украинском местечке раввин перед расстрелом попросил разрешения помолиться.
- Только короче, - процедил офицерик, командовавший «акцией».
Еврей покрыл голову рукой.
Поплыли к вечернему небу слова древнего языка.
А потом на прекрасном немецком раввин произнёс:
- Благословен Г-дь Б-г наш, Царь Вселенной, что не сотворил меня таким, как вы!
Загнанные в гетто остались людьми и сопротивлялись нелюдям, их порядкам, мировоззрению, самой их сути, как только могли!
Запрещено ходить по ночам?
А мы будем — тайными тропами, подворотнями, подземными ходами. И не просто ходить ради прогулок — ночью собирались комитеты освобождения.
На одном из первых заседаний такого комитета в Виленском гетто неистовый Аба Ковнер, поэт и воин, сказал собравшимся:
- Наша единственная надежда — приход Красной армии. Но до него надо ещё дожить. Людьми.
Молиться запрещено!
И была создана синагога, где Народ Книги сокрыл от глаз нечестивых уцелевшие страницы и свитки. Ходили в синагоги гетто, взывали к В-нему не только старики.
Что синагога! Создавали ешивы. Одна была на двести учеников!
Были школы, были приюты, чтобы осиротевшие дети не узнали беды худшей — разложения души.
Разбирая на работах развалины, нашли в уцелевшей комнате пианино.
Разъяли его на части, внесли на огороженную колючкой территорию. Собрали.
Концерт оркестра в гетто!
Сохранились крохотные афишки: «31 января 1942 года. Скрипка – концерт в двух отделениях». Среди музыкантов были и знаменитости. Вольфа Дурмашкин, погибший в лагере смерти, в гетто сочинял музыку, руководил оркестром, участвовал в создании музыкальной школы, в которой учились около сотни человек.
Готовится исполнение Девятой симфонии Бетховена. Текст четвертой части симфонии – ода Шиллера «К радости» …
По воспоминаниям выживших ТАК не играл ни какой другой оркестр!
В одном месте был барак, прозванный «комнатой голых». Там лежали те, кто изорвал одежду на работах, не мог выйти, не получал еды. Несчастные медленно угасали. Их подкармливали, но еды не хватало. Про умерших там говорили: «Гершман забрал». Печальный старик на ветхой телеге увозил остывшие тела.
И в этой "комнате голых" была женщина. Муза. Так её звали. По вечерам она читала "голым" Пушкина, Лермонтова, Некрасова, рассказы Чехова и Зощенко. Читала по памяти и обитатели барака забывали о своих страданиях.
В Виленском гетто возник театр. К кассе театра ежедневно выстраивались длинные очереди, спектакли шли с аншлагом. Актеры на сцене с воодушевлением распевали: «Знать ничего нельзя. Если захочет Господь, выстрелит и метла» !..
Эта фраза стала местной пословицей: «Знать ничего нельзя» …
А по улочкам гетто в Лодзи ходил человек с фотоаппаратом. Мендель Гроссман, несмотря на строжайшее запрещение, запечатлел для грядущих поколений всё, что было. Он погиб на «марше смерти» в Аушвиц. Фотографии пережили фотографа.
За рождение ребенка, за попытку пронести оружие в гетто – немедленная смерть!
Влюблялись, создавали семьи, на свадьбах желали «Мазл Тов», новорожденных, как и добытое благодаря смелости и чуду оружие, прятали в убежищах, схоронах. В гетто словцо из воровского одесского жаргона, «малина», происходящее от еврейского «мелона» (убежище, конурка) обрело новое значение – место, где прячут младенцев c матерями, боеприпасы и всё, что могло сгодиться в бою с нацистами.
Вот в коридоре ведро с чистой водой для питья. У него двойное дно. Там – хорошо смазанный «люгер» и пара снаряжённых обойм.
Враги считали, что обратили еврейский народ в прах, в пепел!
Под пеплом был огонь.
В гетто готовы были драться!
И что интересно – в гетто все друг у друга на виду. Но крупных провалов у тех, кто возглавлял сопротивление, не было. Отправляясь на смерть, на казнь, в лагерь, никто никого не выдал!
Несмотря на все потуги гитлеровцев, несмотря на лютую жестокость, на бесчеловечность, узники гетто не канули в тёмные воды Леты.
Бойцов-освободителей встречали люди. Оборванные, исхудалые, усталые – но люди.
Погибли многие, очень многие. Голод, страх, облавы, казни, и, наконец, ликвидации гетто, чтобы скрыть следы страшных преступлений забрали многих, но не всех.
Они выжили, чтобы свидетельствовать о былом.
Кто-то, как Аба Ковнер, вырвавшись с товарищами за колючку, создал партизанский отряд, а после войны строил Государство Израиль.
Кто-то, как восьмилетний Самек, мальчишка с даром к рисованию, оставил родину и отправился за моря. Но Самуэль Бек, ставший художником и живущий, дай ему Б-г здоровья, в Нью-Йорке, не забудет, как спешил на занятия по рисованию в гетто. Звук шагов по виленской мостовой всё ещё отдаётся в его ушах.
Остались люди и их память. Остались фотографии, документы, протокол заседания юденрата…
Вот только люди уходят…
Но память о них, о том, что они пережили и совершили и как остались людьми, должна пребывать, пока жив этот мир.