В 2021 году Orthodox Union, ведущая американская организация по кашруту, отказался выдавать экшер на продукт под названием Impossible Pork (Невероятная свинина), хотя аналогичные веганские продукты бренда Impossible — бургер, куриные наггетсы — были одобрены им.

«Мы не присвоили Impossible Pork знак OU не потому, что она сама по себе не кошерна, — сказал тогда раввин Менахем Генак, генеральный директор отдела кашрута OU. — Она действительно может быть абсолютно кошерной с точки зрения ингредиентов: если она полностью растительного происхождения, то она кошерная. Просто с точки зрения чувствительности к потребителю... он бы не понял этого».

Это деликатное выражение — «чувствительность к потребителю» — намекает на долгую и чреватую последствиями историю, которая рассматривается в новой книге Джордана Д. Розенблюма Forbidden: A 3,000-Year History of Jews and the Pig («Запретное: 3000-летняя история евреев и свиньи»). Потребитель — это, конечно, еврей, а чувствительность — результат истории, которая превратила свинью не только в символ табу в иудаизме, но и в символ того, что евреи делают и чего не делают, в непреднамеренный маркер самого иудаизма, пишет Forward.

Розенблюм, профессор религиоведения в Университете Висконсин-Мэдисон, написавший еще три книги о евреях и их пищевых привычках, 20 лет размышлял над вопросом: «Почему именно свинья?». В конце концов, в Торе свинья не менее кошерна, чем другие животные, которых евреям запрещалось есть: моллюски, кролики, хищники, верблюды.

«Это главная часть аргументации, что свинья — это нечто совершенно иное, — сказал Розенблюм. — Мне нравится выражение юмориста Дэвида Ракоффа: «Креветки — это треф, а свинина — это антисемитизм». Если вернуться к еврейской Библии, то в этом нет никакого смысла».

Исключительность свиньи неоспорима: есть много хороших шуток про раввинов и бутерброды с ветчиной, но почти нет шуток про раввинов и устриц. Когда отошедшие от веры евреи садятся писать мемуары, почти все включают в них тот поворотный момент, когда они впервые попробовали бекон — главный символ их исхода. А когда в 1883 году в колледже Hebrew Union College, принадлежащем реформистскому движению, праздновали отказ от традиций и первый выпуск раввинов — на так называемом трефном банкете — подавали моллюсков, крабов, креветок и лягушек, о свинине и речи не было.

Розенблюм прослеживает уникальную символическую силу свиньи до периода Второго Храма, примерно с 515 года до н. э. по 70 год н. э., через то, как евреи и их греческие и римские соседи писали о еврейской идентичности. «Евреи говорили, что это странно, что вы едите ее, а греки и римляне говорили, что странно, что вы не едите», — говорит Розенблюм, подытоживая удивительно обширную древнюю литературу о евреях и свиньях, в числе авторов которой такие разнородные мыслители, как римский поэт Ювенала и эллинистический еврейский философ Филон Александрийский.

В апокрифической Книге Маккавеев есть история Елеазара, еврейского старейшины, который предпочитает умереть, чем есть свинину, которую ему навязывают его мучители — ранняя версия историй в раввинистической литературе, в которых свинья не только табу, но и олицетворение иноземного угнетателя.

«Одна из моих любимых историй гласит, что свинья подобна Риму, потому что они оба обманчивы», — говорит Розенблюм. В замысловатой метафоре раввины отмечают, что хотя у свиней раздвоенные копыта — требование к кошерному млекопитающему — они не жуют жвачку, что является еще одним требованием. Рим, по их словам, точно так же хвастается своими судами, но они печально известны своей коррумпированностью. (Отголоски этой метафоры можно услышать в выражении на идиш «chazer fissel», или «свиная нога», обозначающем людей, которые выдают себя за тех, кем они не являются).

К талмудическому периоду свинья настолько обрастает символизмом, что раввины называют ее только эвфемизмом — «давар ахер», или «другая вещь» (странное предвестие маркетинга свинины конца XX века как «другого белого мяса»).

В последующие тысячелетия евреи и язычники будут использовать свинью в своих нападках друг на друга. Средневековый мудрец Маймонид, писавший в мусульманской Испании, где свиньи считались нечистыми, высмеивал европейцев-христиан за то, что они выращивают и едят этих животных. Христиане перекладывали это на евреев, говоря, что евреи не хотят есть свиней, потому что они напоминают им их самих. Начиная с XIII века, в немецком церковном и народном искусстве часто изображали Judensau (еврейскую свиноматку) — гротескный образ евреев, сосущих свинью. Термин, которым во времена испанской инквизиции называли новообращенных евреев, марранов, означает «свинья», в то время как conversos было предписано избегать свинины.

«Один из самых трудных моментов в работе над книгой — когда я добрался до глав, посвященных Средневековью и раннему Новому впемени, потому что там антисемитская ссылка за антисемитской ссылкой, — говорит Розенблюм. — Возьмите все антисемитские стереотипы о евреях как о жадных до денег и ростовщиках и засуньте их в свинью. Добавьте несколько вульгарных упоминаний. А потом это приводит к метафорическому и реальному насилию».

Хотя подобные антиеврейские настроения едва ли исчезли, эмансипация евреев в Европе породила новый этап в отношениях между евреями и свиньями: искушение. Допущенные в нееврейское общество или, по крайней мере, на его периферию, евреи были буквально поставлены перед сложным выбором: есть или не есть свинину.

Последние главы небольшой, но емкой книги Розенблюма представляют собой обзор многочисленных способов, с помощью которых евреи преодолевали эту дилемму, а иногда и срывали ее. В то время как одни были счастливы побаловать себя запретным, другим приходилось выбирать между проступком и выживанием, как, например, еврейским солдатам Гражданской войны в США, чей скудный рацион состоял из свинины. Розенблюм разделяет точку зрения, высказанную в знаменитой работе Гей Тукман и Гарри Г. Левина, которые в 1992 году написали, почему еврейские иммигранты в Америке так полюбили китайскую кухню. В книге Safe Treyf они объясняют, что в блюдах из лапши и риса на одной сковороде свинину почти невозможно распознать, а если учесть такие названия, как «чоу мейн» и «му гу гай пан», то кто вообще знает, что в них содержится? В китайской кухне также не принято смешивать молочные и мясные продукты, что позволяет избежать еще одного знакового кошерного запрета.

И в какой-то момент пристрастие к китайской еде само по себе стало традицией американских евреев, не меньшей, чем пышные церемонии бар-мицвы.

Розенблюм интересуется еврейской идентичностью не меньше, чем еврейской гастрономией, и постоянно повторяет, что привычки в еде — это заявление о том, кто такой еврей, даже если диета строго некошерна. Через два года после трефного банкета реформистский иудаизм выпустил «Питтсбургскую платформу», которая отвергла «все законы Моисея и раввинов, регулирующие питание», включая запрет на свинину. Но, подобно воинственно светским кибуцам, которые подают ветчину на Йом-Кипур, или коммунистическим советским евреям, пропагандирующим свиноводство, условия этих различных восстаний все равно выражались в связи с еврейством восставших.

Заимствуя термин из психологии, Розенблюм называет это «теорией иронического процесса» — то, что мы с вами можем назвать «не думай о слонах». Или, как написал Ракофф в своем эссе «Темное мясо»: «Я почти никогда не чувствую себя более евреем, чем в тот момент, когда собираюсь съесть свинину».

«И это замечательно, — говорит Розенблюм, — потому что парадокс заключается в том, как показать, что ты отвергаешь свое еврейство, но в тот же момент все, что ты делаешь, указывает на твою еврейскую идентичность?»