В Новогрудке произошло событие, которое словно приоткрывает дверь в дореволюционное прошлое и одновременно напоминает о самой страшной странице еврейской истории на белорусской земле.

Местный художник Виктор Васюкевич обнаружил на чердаке дома своего родственника удивительный артефакт — фрагмент пергамента с древнееврейскими буквами, созданный, как позже установили эксперты Национальной библиотеки, примерно во второй половине XVIII века. Рыжеватый оттенок чернил выдал возраст реликвии, а содержание указало на её священную природу: найденный пергамент — это часть Торы, Пятикнижия Моисеева, текста, который для еврейского народа является основой основ, переданной, согласно преданию, на горе Синай.

Но главная ценность находки даже не в её древности, а в той истории, которая с ней связана и которая превращает простую артефактную заметку в пронзительное свидетельство Холокоста. Согласно семейному преданию, предки Виктора Васюкевича бежали из новогрудского гетто во время нацистской оккупации. Настоящая фамилия его матери — Кац. Спасаясь от верной смерти, они сменили имена и фамилии, но не смогли расстаться со свитком, который, вероятно, был для них не просто книгой, а семейной святыней. Беглецы спрятали его на чердаке деревенского дома под соломой, и, как рассказывают, весь пол там был устлан листами пергамента.

Новогрудское гетто — одна из самых кровавых страниц трагедии белорусского еврейства. Созданное в декабре 1941 года, оно просуществовало всего несколько месяцев, но за это время нацисты уничтожили там тысячи человек. Массовые расстрелы происходили в урочище Курган и в других местах вокруг города. Из примерно 6000 узников гетто в живых остались единицы. И каждый такой спасённый свиток — словно чудом уцелевший голос из той бездны. То, что этот пергамент XVIII века пролежал на чердаке десятилетиями и не был уничтожен, не сожжён, не выброшен — само по себе маленькое чудо, особенно если вспомнить, что нацисты целенаправленно уничтожали еврейские религиозные предметы, свитки Торы и книги.

Сам Виктор Васюкевич не планирует оставлять находку в частных руках. Он хочет передать пергамент в один из музеев Новогрудка, чтобы этот артефакт стал доступен для всех — и для потомков тех самых узников гетто, которым удалось выжить, и для всех белорусов, которым важно помнить: земля эта хранит следы не только многовековой еврейской учёности (ведь Новогрудок был одним из центров еврейского образования), но и следы нечеловеческой жестокости, с которой эту учёность пытались выжечь.

Пергамент, на котором писец два с половиной века назад не имел права допустить ни одной ошибки — иначе свиток признавался ритуально нечистым, — теперь сам стал свидетелем истории, где человеческая жизнь стоила намного меньше, чем чернила на коже кошерного животного. И то, что эта хрупкая, обгоревшая, потрёпанная временем реликвия дожила до наших дней, похоже на обещание: память не сжечь, не спрятать под соломой, не забыть.