Впервые за 1700 лет: открыты новые участки Стены плача
Как сообщает Vesty.co.il., новые участки Стены плача будут включены в туристический маршрут, который будет разработан после завершения раскопок
Как сообщает Vesty.co.il., впервые за последние 1700 лет израильтяне и гости страны получат возможность увидеть скрытые прежде части Стены плача – одной из главных святынь еврейского народа, а также останки театра периода римского владычества.
Презентация будет проведена на открывающейся на этой неделе конференции "Новые археологические открытия Иерусалима и окрестностей", которая приурочена к 50-й годовщине воссоединения столицы Израиля.
На состоявшейся в понедельник, 16 октября, специальной пресс-конференции, проходившей возле Арки Уилсона у Стены плача, было сообщено, что речь идет о восьми объектах, которые в течение веков были погребены под 8-метровым культурным слоем и открыты лишь в последнее время в ходе археологических раскопок, проводимых под эгидой Управления древностей в туннелях под Западной стеной Иерусалимского храма.
В Управлении древностей подчеркивают, что при раскопках были открыты новые участки Стены, сложенные из тех же огромных каменных плит, которые использовались при сооружении Храма. Плиты полностью сохранились и свидетельствуют о качестве строительных работ, производимых в то далекое время. После того как был удален формировавшийся веками культурный слой, археологи с удивлением обнаружили, что он скрывал среди прочего остатки уникального сооружения, по конструкции напоминающего театр. Эта находка подтверждает известные прежде свидетельства из письменных источников, что возле Храма располагался театр, вероятно драматический.
Судя по первоначальным исследованиям, театр был оборудован сидячими местами (примерно 200), а также системой освещения.
По словам исследователей, этот театр значительно меньше тех, что были построены римлянами в тот же период в Кейсарии, Бейт-Шеане, Бейт-Гуврине. Да и по структуре он иной – больше напоминает не классический амфитеатр, а одеон - здание для проведения певческих и музыкальных состязаний, используемое также для различных общественных целей, например собраний муниципальных властей.
В Управлении древностей подчеркнули, что в течение 150 последних лет, когда начались раскопки в исторической части Иерусалима, исследователи постоянно пытались обнаружить остатки общественных зданий, описанных в литературе (например, в трудах Йосефа Бен-Матитьягу, или Иосифа Флавия). Существовало теоретическое предположение, что древние римляне превратили Иерусалим в свою "культурную колонию", называемую Элия Капитолина, однако прежде материальных свидетельств обнаружить не удавалось. В этом отношении находка стала поистине сенсационной.
Израильские исследователи рассчитывают, что в ходе работ, которые продолжаются, будут обнаружены и другие свидетельства. Пока же, как сообщили руководители работ д-р Джо Узиэль, Техила Либерман и д-р Ави Соломон, в распоряжении археологов оказались менее значимые предметы римского периода – монеты, сосуды, домашняя утварь, распространенные в период после Второго храма.
Предполагается, что новые участки Стены плача будут включены в туристический маршрут, который будет разработан после завершения раскопок.
Напомним, что Стена плача (Котель маарави) - часть (длиной 485 м) древней стены вокруг западного склона Храмовой горы в Старом городе Иерусалима, уцелевшая после разрушения Второго Храма римлянами в 70 году н. э. Главная святыня иудаизма вне самой Храмовой горы.
Сам Второй был построен в 348 год до н. э. (некоторые источники дают на 548 год до н. э.).
Источник: vesty.co.il
Махмуд Эсамбаев и его еврейская мама
«Мойше, — говорила она, — я в ссылку поехала только из-за тебя»
Из воспоминаний легендарного артиста балета Махмуда Эсамбаева
«Мой отец — чеченец и мама — чеченка. Отец прожил 106 лет и женился 11 раз.
Вторым браком он женился на еврейке, одесситке Софье Михайловне. Ее и только ее я всегда называю мамой. Она звала меня Мойше.
Мойше, — говорила она, — я в ссылку поехала только из-за тебя. Мне тебя жалко.
Это когда всех чеченцев переселили В Среднюю Азию. Мы жили во Фрунзе. Я проводил все дни с мальчишками во дворе.
Мойше! — кричала она. — Иди сюда.
Что, мама?
Иди сюда, я тебе скажу, почему ты такой худой. Потому что ты никогда не видишь дно тарелки. Иди скушай суп до конца. И потом пойдешь.
Хорошая смесь у Мойши, — говорили во дворе, — мама — жидовка, отец — гитлеровец.
Ссыльных чеченцев там считали фашистами. Мама сама не ела, а все отдавала мне. Она ходила в гости к своим знакомым одесситам — Фире Марковне, Майе Исаaковне — они жили побогаче, чем мы. И приносила мне кусочек штруделя или еще что-нибудь.
— Мойше, это тебе.
— Мама, а ты ела?
— Я не хочу.
Я стал вести на мясокомбинате кружок, учил танцевать бальные и западные танцы. За это я получал мешок лошадиных костей. Мама сдирала с них кусочки мяса и делала котлеты напополам с хлебом, а кости шли на бульoн. Ночью я выбрасывал кости подальше от дома, чтобы не знали, что это наши.
Она умела из ничего приготовить вкусный обед. Когда я стал много зарабатывать, она готовила куриные шейки, цимес, она приготовляла селедку так, что можно было сойти с ума. Мои друзья по Киргизскому театру оперы и балета до сих пор вспоминают: «Миша! Как ваша мама кормила нас всех!»
Но сначала мы жили очень бедно. Мама говорила: «Завтра мы идем на свадьбу к Меломедам. Там мы покушаем гефилте фиш, гусиные шкварки. У нас дома этого нет. Только не стесняйся, кушай побольше».
Я уже хорошо танцевал и пел «Варнечкес». Это была любимая песня мамы. Она слушала ее, как гимн Советского Союза. И Тамару Ханум любила за то, что та пела «Варнечкес».
Мама говорила: «На свадьбе тебя попросят станцевать. Станцуй, потом отдохни, потом спой. Когда будешь петь, не верти шеей. Ты не жираф. Не смотри на всех. Стань против меня и пой для своей мамочки, остальные будут слушать».
Я видел на свадьбе ребе, жениха и невесту под хупой. Потом все садились за стол. Играла музыка и начинались танцы-шманцы. Мамочка говорила: «Сейчас Мойше будет танцевать». Я танцевал раз пять-шесть. Потом она говорила: «Мойше, а теперь пой». Я становился против неё и начинал: «Вы немт мен, ву немт мен, ву немт мен?..» Мама говорила: «Видите, какой это талант!» А ей говорили: «Спасибо вам, Софья Михайловна,что вы правильно воспитали одного еврейского мальчика. Другие ведь как русские — ничего не знают по-еврейски».
Была моей мачехой и цыганка. Она научила меня гадать, воровать на базаре. Я очень хорошо умел воровать. Она говорила: «Жиденок, иди сюда, петь будем».
Меня приняли в труппу Киргизского театра оперы и балета. Мама посещала все мои спектакли.
Мама спросила меня:
— Мойше, скажи мне: русские — это народ?
— Да, мама.
— А испанцы тоже народ?
— Народ, мама.
— А индусы?
— Да.
— А евреи не народ?
— Почему, мама, тоже народ.
— А если это народ, то почему ты не танцуешь еврейский танец? В «Евгении Онегине» ты танцуешь русский танец, в «Лакме» — индусский.
— Мама, кто мне покажет еврейский танец?
— Я тебе покажу.
Она была очень грузная, весила, наверно, 150 килограммов.
— Как ты покажешь?
— Руками.
— А ногами?
— Сам придумаешь.
Она хотела, чтобы я женился на еврейке, дочке одессита Пахмана. А я ухаживал за армянкой. Мама говорила: «Скажи, Мойше, она тебя кормит?» (Это было еще в годы войны).
— Нет, — говорю, — не кормит.
— А вот если бы ты ухаживал за дочкой Пахмана…
— Мамa, у нее худые ноги.
— А лицо какое красивое, а волосы… Подумаешь, ноги ему нужны.
Когда я женился на Нине, то не могу сказать, что между ней и мамой возникла дружба.
Я начал преподавать танцы в училище МВД, появились деньги. Я купил маме золотые часики с цепочкой, а Нине купил белые металлические часы. Жена говорит:
— Маме ты купил с золотой цепочкой вместо того, чтоб купить их мне, я молодая, а мама могла бы и простые носить.
— Нина, — говорю, — как тебе не стыдно. Что хорошего мама видела в этой жизни? Пусть хоть порадуется, что у нее есть такие часы.
Они перестали разговаривать, но никогда друг с другом не ругались. Один раз только, когда Нина, подметя пол, вышла с мусором, мама сказала: «Между прочим, Мойше, ты мог бы жениться лучше». Это единственное, что она сказала в ее адрес.
У меня родилась дочь. Мама брала ее на руки, клала между своих больших грудей, ласкала. Дочь очень любила бабушку. Потом Нина с мамой сами разобрались. И мама мне говорит: «Мойше, я вот смотрю за Ниной, она таки неплохая. И то, что ты не женился на дочке Пахмана, тоже хорошо — она избалованная. Она бы за тобой не смогла все так делать». Они с Ниной стали жить дружно.
Отец за это время уже сменил нескольких жен. Жил он недалеко от нас. Мама говорит: «Мойше, твой отец привел новую никэйву. Пойди посмотри». Я шел.
— Мама, — говорю, — она такая страшная!
— Так ему и надо.
Умерла она, когда ей был 91 год. Случилось это так. У нее была сестра Мира. Жила она в Вильнюсе. Приехала к нам во Фрунзе. Стала приглашать маму погостить у нее: «Софа, приезжай. Миша уже семейный человек. Он не пропадет месяц-другой без тебя». Как я ее отговаривал: «Там же другой климат. В твоем возрасте нельзя!» Она говорит: «Мойше, я погощу немного и вернусь». Она поехала и больше уже не приехала.
Она была очень добрым человеком. Мы с ней прожили прекрасную жизнь. Никогда не нуждались в моем отце. Она заменила мне родную мать. Будь они сейчас обе живы, я бы не знал, к кому первой подойти обнять».
Источник: isralike.org