Джеффри Вербок родился и живет в Америке. Он известен многим людям как неординарная личность. Джеффри Вербок начал свои музыкальные занятия в возрасте 6 лет по классу пианино, а затем в 10 лет занялся игрой на гитаре. В течение 12 лет он брал уроки традиционной музыки у знаменитого Зевулона Авшаломова, уроженца Дербента, признанного в мире одним из лучших знатоков азербайджанской музыки. Согласно утверждению Института Мировой Музыки, Джеффри был признан Авшаломовым своим лучшим учеником и наследником его знаний. Джеффри Вербок проживает в настоящее время в Нью-Йорке, играет на таре и кеманче, принимает участие в концертах фольклорной музыки Азербайджана. В 2001 году он был удостоен ученой степени Государственной музыкальной академии от Азербайджанской музыкальной консерватории.

В журнале о горских евреях «Товуши», издающемся в Нью-Йорке, Джеффри Вербок поделился своими воспоминаниями о встречах с Зевулоном Авшаломовым. Статья была напечатана на английском языке. Я подготовила перевод этой статьи с разрешения издателя журнала Виктора Абаева.

В конце 1970-го года я, девятнадцатилетним парнем, покинул квартиру своего отца в Бенсалеме (штат Пенсильвания) в надежде встретить других музыкантов, которые заинтересуются моими композициями. Я играл свои композиции на гитаре на приемах гостей, когда представлялась возможность.

Однажды вечером, в 1972 году, когда я был дома в Каньоне Toпaнгa, гористом пригороде Лос-Анджелеса, я услышал стук в дверь. Открыв дверь, увидел двух человек, стоящих там. Одного из них узнал: видел его несколько раз у общих друзей. Другого человека, женщину, видел впервые. Я пригласил их войти и чувствовать себя как дома. Женщина сказала, что слышала обо мне и была бы рада услышать вживую мое исполнение. Конечно, я был счастлив, исполняя для гостей одну из моих композиций.

В конце визита женщина убедила меня поискать и найти пожилого музыканта, которого она видела несколько раз с друзьями, и послушать его игру. Видимо, было что-то в моем исполнении, что убедило ее рассказать мне об этом человеке. В то время я много читал о восточных духовных традициях. Когда она сказала, что музыкант откуда-то с Востока, это задело мое любопытство ещё больше. Все называют его мистер Z (Зет). Он живет в том районе, где много жителей Востока и израильтян. На следующее утро я поехал туда. Припарковал свой автомобиль. Прошел вверх и вниз по Фэрфакс-Авеню, спрашивая всех, кто был похож на жителя Востока, о старике по имени мистер Z (Зет), который играл на необычном музыкальном инструменте, пока не встретил того, кто назвал мне его имя: Зевулон Авшаломов.

Я полагал, что он должен быть евреем с Востока, возможно, из Средней Азии. В телефонном справочнике нашел номер его телефона. Позвонил, мне ответили. Человек почти не говорил на английском языке, но я понял, что должен перезвонить позже. Я сделал так, как посоветовал сын старика Цион. (Его английский язык был с акцентом, но превосходен). Он пригласил меня приехать и встретиться в их квартире-студии.

По дороге меня обуревало странное чувство, казалось, что я иду на встречу со своей судьбой.

Зевулон Авшаломов показался мне глубоким стариком, хотя ему было только 63 года. Он прожил тяжелую жизнь, это отразилось на его выразительном лице и в глубине печальных глаз. Я был ему очень интересен, он задавал мне много вопросов. Цион переводил.

Через некоторое время я сказал, что хочу послушать его музыку. И Зевулон принес музыкальный инструмент в мягком кожаном чехле, размером со скрипку. У него были четыре струны, как у скрипки, играть нужно было при помощи смычка, инструмент надо было держать под наклоном, упирая его острым концом в бедро.

Когда Зевулон настроился и заиграл, я почувствовал необыкновенный подъем. Неведомая сила вошла в меня. Я ощущал некое таинственное присутствие, как будто слушал что-то древнее, священное, и полностью неизведанное в мире. Я был ошеломлен эмоциональной силой его игры. Она произвела на меня сильное впечатление. Удивляло, что столько чувств могла вызвать такая простая мелодия. Казалось, что во время игры Зевулона между нами устанавливается духовная связь.

Меня так изумило проявление музыкальной энергии, что я, забыв об этикете и хороших манерах, сразу выпалил, что он должен научить меня играть. И был разочарован, когда услышал его отказ, не понимая, в чем дело: ведь я положил деньги на стол. На Западе мы можем попросить, чего хотим. И никого не оскорбляет, что за это надо платить. Но мне предстояло еще изучить многое о тонкостях в отношениях между людьми на Ближнем Востоке. После нескольких месяцев просьб я понял это, и уроки начались.

Зевулон вырос в Дагестане, в Дербенте, в южной России, в северо-восточном углу Кавказских гор. Он родился в 1909 г. в семье горских евреев Йошуы (Яшагъё) и Сары. К сожалению, Яшагъё и Сара погибли во время эпидемии гриппа в 1918 г., в течение недели друг после друга. Девятилетний мальчик остался сиротой, заботился о себе и шестилетнем брате. Зевулон никогда не упоминал о том, был ли он принят какими-либо родственниками. Рассказывал мне, как ходил на железнодорожный вокзал и помогал пассажирам нести багаж, пел народные песни на улицах Дербента, чтобы прокормиться. Он перебрался в Баку, чтобы научиться играть на кеманче, необычном инструменте. Недолго пробыл он в Баку. Выучившись на парикмахера, уехал в Москву, решив, что будет парикмахером днем и музыкантом - ночью.

Заработав достаточно денег, возвратился в Баку. Через некоторое время он переплыл реку Aраз в Иран (Персия), где его арестовали за то, что пересек границу без паспорта. Он притворился глухонемым и был освобожден. Прибыл в Тегеран, где присоединился к ансамблю музыкантов, играющих на народных азербайджанских инструментах.

Вскоре после окончания Второй мировой войны Зевулон уехал из Ирана и пешком добирался с женой и грудным ребенком в Палестину (теперь Израиль). В 1969 г. уехал из Израиля, чтобы следовать за детьми, которые уже эмигрировали в Соединенные Штаты. Он жил с сыном в Лос-Анджелесе, где мы и встретились в 1972 г.

Чтобы общаться непосредственно с Зевулоном, я должен был изучить один из языков, на которых он говорил: русский, персидский, турецкий, арабский и иврит. Я выбрал иврит, потому что мог читать на нем. Цион и позже его брат Симон, оба родившиеся в Израиле, помогли мне изучить современный иврит.

Зевулон и я становились ближе друг другу. После года дружбы учителя с учеником у нас были почти родственные отношения. Во время одной из наших встреч он сказал, что решил возвратиться на восточное побережье (Бруклин, Нью-Йорк), чтобы жить в окружении других своих детей и внуков.

Я был убежден, что он действительно последний из длинной череды музыкантов древней и великой старой традиции. Моя судьба и большая удача стать тем, кто продолжит его музыку. После того, как он уехал, я был подавлен до такой степени, что больше не мог наслаждаться радостями и удобствами проживания в южной Калифорнии. В течение трех месяцев я беседовал по телефону с Зевулоном. В середине одной из самых суровых зим, которые я помню, я уехал из солнечной южной Калифорнии в холодный, влажный несчастный Бруклин – Бoрo-парк. Зевулон жил в ветхом доме на углу 43-й Стрит и 13-ой Авеню. Недостаток комфорта восполнялся духовностью. Прошли пять недель невероятно интенсивной музыки и музыкальных уроков. Я решил возвратиться в Лос-Анджелес, закрыть свой небольшой бизнес, освободить маленький уютный дом в Toпанге, сказать «до свидания» возлюбленной и переехать в Бруклин.

Зевулон и я жили в одной квартире вместе три года, пока обстоятельства не потребовали от меня снять крошечную квартиру в Мидлтауне. И в течение следующих десяти лет я еженедельно виделся с учителем и другом. Мы очень много играли, обедали и ужинали вместе. Я даже напивался несколько раз. Зевулон был моим учителем, и я следовал ему во всем, что он делал.

Он был невероятным тружеником. Я никогда в жизни не видел никого подобного Зевулону. Энергия, которая исходила от него, вливалась во все, что он делал. И по сей день я не встретил никого, кто сравнился бы с ним не только в музыке, но и непосредственно в жизни. Он был примером для меня, научил упорно трудиться, никогда не бояться поставленной задачи. Он играл так, будто его жизнь зависела от каждой его композиции.

Позже я понял, что Зевулон играл упрощённую версию азербайджанского мугама. В то время я действительно не думал об этом, потому что хотел слышать энергию мугама, но не сложность его. Мне повезло, что я встретил Зевулона, а не какого-то другого профессионального исполнителя. Не думаю, что был бы столь же привержен музыке мугама, если бы был запуган его сложностью. Мугам фактически не изучен иностранцами.

Потребовалось почти четыре десятилетия интенсивного посвящения и случайного руководства со стороны других, чтобы распутать тайну мугама, и эта работа продолжается. Я благодарен за ту относительную простоту, с которой Зевулон играл свою версию мугама.

Он часто надевал кипу и читал молитвы из еврейской книги. В первый раз я услышал, как он спел знакомые молитвы под мелодию мугама, которую он сыграл на кеманче, и был удивлен. Очевидно, многие евреи с Кавказа и окрестностей поют еврейские молитвы в этой манере, столь отличающейся от того, что я слышал в синагоге на шабат в версии ашкеназских молитв. Я когда-то посетил синагогу персидских евреев. И представьте, они исполняли молитвы в манере, почти идентичной особенностям мугама. Часто это религиозные традиции, особенно литургии, которые продолжаются более или менее неизменно в течение долгого времени. Можно предположить, что у персидской и белой еврейской литургии есть параллельный азербайджанскому мугаму курс, если не один из источников вдохновения.

Зевулон делал кеманчу сам, и я наблюдал, как он полировал и покрывал ее перламутром и лаком. Эти вещества, с которыми он работал, были ядовитыми. К тому же очень много курил. Мастер болел хронической обструктивной болезнью легких, эмфиземой, астмой и бронхитом. Он страдал ужасно, особенно в последние дни жизни. Музыкант возвратился в Израиль, чтобы быть похороненным на своей еврейской родине.

Я был опустошен его смертью, утратой хорошего друга и наставника. Отчаивался из-за провала попытки самому изучить его музыку. Решил поехать в Азербайджан, чтобы узнать, есть ли музыканты-исполнители в этой древней традиции. Я узнал имя человека, который был руководителем некоего правительственного учреждения, написал письмо, попросил, чтобы он прислал мне приглашение посетить Советский Азербайджан как гость правительства, а не как турист. Это позволило мне посвятить все свое время моей цели и общаться с исполнителями мугама.

Первое мое посещение продлилось всего 12 дней, но было столь же важным как и моя первая встреча с Зевулоном. Древняя традиция была жива. Это означало, что я больше не должен нести воображаемое бремя, что выживание этой традиции опирается только на мои плечи. Жива была кеманча, было много учителей большого искусства, и было также много нетерпеливых студентов. Моя благодарность Зевулону, приобщившему меня к тогда еще неизвестному миру художественной культуры Кавказа, к неподражаемой индивидуальности, не знает границ.

ДЖЕФФРИ ВЕРБОК

Перевод с англ. Журнал «Товуши» № 38

Автор: Материал подготовила Ирина Михайлова