Гость Первого еврейского телеканала – известный российский режиссер.

А.: Вас часто принимают за Аркадия Новикова?

А.Г.: Да, и таких историй у меня немало. Один мой товарищ как‑то пригласил меня в грузинский ресторан на Большой Никитской. Потом я и сам стал туда ходить. Хозяин ресторана всегда радушно встречал меня, стал делать мне скидки. И все это время думал — надо же, какой образованный человек, какой восхитительный — знает мое творчество, смотрел мои фильмы. Где‑то на третий-четвертый раз он подходит ко мне и говорит: «Как мне приятно — сам Аркадий Новиков ходит в наш ресторан». Ну а я, идиот, вместо того чтобы принять это и дождаться пятидесятипроцентной скидки, стал отказываться от того, что я Аркадий Новиков.

К.: Знаете, в чем кайф? У вас светятся глаза. Это редкое качество, и присуще оно людям образованным и с величайшей душой. Вы можете улыбаться глазами.

А.: Засчитано?

А.Г.: Я не совсем согласен с образованностью, потому что последние лет двадцать я читаю только о вампирах (Смеется).

К.: Вы родом из Питера. Скажите, осень там отличается от московской?

А.: И еще. Питер — это город интеллигентных алкашей или туристическая столица России?

А.Г.: Питер — это город людей, которые довольно редко улыбаются. Ты приезжаешь из Москвы и видишь, что в Питере никто не улыбается.

К.: В Питере таксисты улыбаются вместо людей, а в Москве наоборот — люди улыбаются, а таксисты серьезные.

А.Г.: Не знаю, может, вам улыбаются, мне — нет. Люди напряженные, порой разговаривают сами с собой. Постоянно ждут какого‑то подвоха. Город сам замечательный, там есть прекрасные музеи и театры, осталось какое‑то количество симпатичных людей, но в принципе город тяжелый. Почему? Потому что люди постоянно думают о том, что скоро наступит зима, потекут крыши, потом сугробы, и во всем этом надо как‑то выживать. Поэтому, с одной стороны — это туристическая столица, а с другой — он очень неудобный в плане быта. Москва, конечно, более комфортный и современный город.

А.: Антисемитизм был в Питере?

А.Г.: Такого ярого проявления я на себе не испытал. Ну было, в детстве за мной гнался мальчишка с криками «гаденыш-жиденыш», ну не более того. Родители в 90‑е ждали погромов, но их не случилось, слава Б-гу. А так я антисемитизм больше вижу среди евреев, по отношению друг к другу.

К.: Чье мнение для вас было более важным при выборе профессии — папы или мамы? Наверняка папа хотел, чтобы вы пошли по его стопам, мама — по линии драматургии?

А.Г.: На самом деле все было наоборот. Мама хотела, чтобы я пошел по стопам папы, а папа считал, что не надо мне в это ввязываться. И он был прав. Сейчас я был бы богатейшим юристом нашей страны.

А.: Если б вы были ангелом, что бы вы сделали, чтобы спасти Довлатова? Что могло его спасти?

А.Г.: Да ничего не могло его спасти. Это какая‑то трагическая закономерность — и Бродский, и Довлатов… Эмиграция заставила его закончить то, что не закончено, дописать то, что не дописано. Его признали как писателя. Он и Бродский — оба умерли молодыми. Кто‑то больше выпивал, кто‑то меньше. Возможно, если бы он остался, прожил бы дольше. Видимо, была какая‑то невероятная тоска.

К.: Когда к вам пришло понимание, что ваш отец великий человек и великий режиссер?

А.Г.: Да у меня никогда не было понимания, что он великий человек и великий режиссер. Я просто принимал это априори. Он на людях один, дома — другой. Не в том смысле, что плохой или хороший. На людях он прекрасно говорит, шутит, снимает фильмы, а дома он с проблемами с сердцем, одышкой, сомнениями, со всякого рода сложностями с работой, с советской властью, с вечным соревнованием с другими режиссерами. Великий человек дома — он такой же человек, как любой другой. Вот Черчилль, к примеру, клал у себя в имении забор. Он в этом великий человек? Нет. Просто человек кладет забор.

К.: В чем, на ваш взгляд, гений Эйзенштейна?

А.Г.: Да во всем. От придуманной им концепции монтажа и заканчивая тем, что он понял, что историю можно формулировать и создавать. Он создатель истории. И он заложил нечто — бессознательно, в этом проявляется его новаторство. Человек невероятно тяжелой судьбы. У него закрывали фильмы и в Советском Союзе, и в США, у него погибло огромное количество фильмов. Он не смог прижиться ни там, ни здесь. После революции был настоящий расцвет культуры и искусства. И в значительной степени советское искусство было еврейским. Был колоссальный взлет, потом всё стали прикручивать в 30‑е годы. И он, к сожалению, попал под это прикручивание. Тогда и было уничтожено множество его фильмов, о чем мало кто знает. Многие из наших так называемых киноведов не знают, что канонический «Александр Невский» — это незаконченный фильм, там даже звук не закончен. Это промежуточная версия, которую показали Сталину, на чем он поставил точку. Он дружил с Диснеем, Чаплиным и в то же время он был не нужен в Голливуде. Они отказали ему в нескольких картинах по Драйзеру. Он остался экспериментатором, очень талантливым человеком, и при всех депрессиях, которые его одолевали, он остался человеком светлым. И я уважаю Сергея Михайловича именно за то, что он сумел сохранить себя, вопреки чудовищным неприятностям, которые его постоянно преследовали.

А.: Вы честный, порядочный, и мы от лица наших телезрителей благодарим вас за то, что вы сдержали слово и пришли сегодня к нам, рассказали много нового и интересного. И если придете как‑нибудь на шабат в нашу синагогу в Сокольниках, то мы также будем очень рады.

А.Г.: Я серьезно подумываю о своем религиозном будущем, поэтому ваше приглашение принимаю с удовольствием.

Беседовали Андрей и Кирилл ЭЙХФУСЫ


СПРАВКА

Алексей Герман-младший родился в Ленинграде в семье кинорежиссера Алексея Юрьевича Германа. Окончил режиссерский факультет ВГИКа (мастерская Сергея Соловьева и Валерия Рубинчика, 2001), работал на киностудии «Ленфильм». За фильм «Бумажный солдат» был удостоен «Серебряного льва» Венецианского кинофестиваля за лучшую работу режиссера (2008).