По всей Европе пережитки прошлого обрели новую форму. В Берлине студенты-евреи Технического университета забаррикадировались в здании студенческого союза после того, как их исключили из студенческого совета, в котором сейчас доминируют сторонники ХАМАСа. В Амстердаме нападавшие снимали на видео свою «охоту на евреев», выкрикивая «Свободу Палестине». В годовщину «Хрустальной ночи» премьер-министр Норвегии посетил мемориал, в котором о евреях не упоминалось.
Эти совсем недавние инциденты не единичны, а являются частью более масштабного сдвига: антисемитизм с недавних пор переименован в «социальную справедливость».
После 7 октября 2023 года трансформация стала неоспоримой. Боевики ХАМАСа вторглись в дома израильтян и убили 1200 мирных жителей; семьи были сожжены заживо, а на молодых людей охотились на музыкальном фестивале. Они снимали, как они это делают. Эти записи не были случайными; они были трофеями. Это была не война, а истребление — целенаправленная охота на мирных жителей, пытки и похищение 251 заложника, все это с гордостью задокументировано. Вскоре после этого в западных странах праздновали массовое убийство как «сопротивление». С тех пор евреи подвергаются нападкам не за свои взгляды, а за свою идентичность — каждое нападение оправдывается солидарностью с палестинцами.
Как древняя ненависть обрела язык освобождения?
Антисемитизм всегда носил моральный костюм своей эпохи. Средневековое христианство сделало ненависть к евреям религиозным долгом: преследование евреев демонстрировало веру. Когда наука заменила теологию в качестве морального авторитета, антисемитизм адаптировался. К концу 19 в. евреи были не теологически заблуждающимися, а расово неполноценными. Псевдонаучные теории о крови и выведении расово правильных индивидуумов придавали ненависти рациональный характер. Нацисты не изобрели расовый антисемитизм; они унаследовали концепцию, в соответствии с которой геноцид воспринимался как гигиена.
Сегодняшняя версия говорит языком прав человека — это самая изобретательная маскировка, поскольку использует язык угнетенных. Когда антисемитизм называют «деколонизацией» и «сопротивлением», противодействие ему кажется реакционным. В конце концов, кто посмеет выступить против «освобождения»?
Критика политики любого государства законна и жизненно важна для местного и глобального дискурса. Распознать новую форму антисемитизма — значит не возвеличивать Израиль, а защищать моральный язык, который позволяет нам судить о любой стране, включая Израиль, исходя из универсальных стандартов, а не из ненависти. Хотя антисемитизм может подпитываться критикой Израиля (иногда законной политической критикой), он существует независимо и не может найти в этом оправдания.
Распознавать новую маскировку антисемитизма также означает противостоять его злоупотреблениям. В Израиле политики тоже иногда ссылаются на антисемитизм не для защиты евреев, а для того, чтобы отвести критику или заставить замолчать инакомыслие. Это тоже подрывает моральные устои. Честность этой борьбы зависит от применения одних и тех же стандартов правды и подотчетности повсюду, в том числе и дома.
Различие между законной критикой и моральной маскировкой ненависти имеет значение, потому что механизм современного антисемитизма прост: евреев выставляют угнетателями, и насилие против них становится правым делом. Формула требует стирания неудобных фактов. 18-летнее правление ХАМАСа в Газе забывается. Еврейские беженцы из арабских стран, которые составляют половину населения Израиля, исчезают. Сионизм — возвращение преследуемого народа на родину своих предков — превращается в европейский колониализм. Преднамеренное истребление гражданского населения трансформируется в вооруженную борьбу.
Эта моральная инверсия работает из-за общего краха нашего понимания истины. Здравая идея о том, что власть формирует нарратив, что историю пишут победители, трансформировалась в убеждение, что фактов не существует, есть только соперничающие истории. Если все является «просто нарративом», ничто не может быть ложью. Доказательства становятся «пропагандой», документальные видеокадры — «контекстом», а история — колониальным мифом. Социальные сети усиливают искажение: алгоритмы поощряют возмущение, а не точность, и простое уравнение — угнетатель против угнетенного — работает быстрее, чем сложное.
Здесь есть место для законных дебатов о границах, политике и мирных процессах. Но верить в то, что охоту на евреев на городских улицах можно когда-либо объяснить политикой, значит, демонстрировать моральный крах нашего времени. Утверждать обратное — значит, делать любое злодеяние объяснимым, любую жестокость простительной, предполагая, что при достаточном контексте сжигание детей заживо имеет смысл.
Ставки здесь выходят за рамки израильско-палестинского конфликта. Когда мы принимаем, что факты — это всего лишь мнения, а слова означают лишь то, что служит общему делу, мы теряем способность распознавать зло, даже когда оно заявляет о себе. ХАМАС снимал на видео свои зверства, потому что гордился ими. Ликующие толпы не были сбиты с толку; они были убеждены. Когда «освобождение» означает резню, а «солидарность» — уничтожение, даже воспоминание становится формой забвения.
Защита от такой инверсии начинается с того, что мы настаиваем на фактах — поддающихся проверке, задокументированных, заслуживающих внимания. Такие слова, как «колониализм», «геноцид» и «апартеид», имеют юридические определения, а не эмоциональные. Исторические события происходили или нет. Видеоролики показывают то, что они показывают. Лечение начинается с языка — с мужества называть вещи своими именами. Вот где начинается настоящее освобождение.
Times of Israel, перевод Ларисы Узвалк
