В недавно опубликованном программном документе аналитического центра Dor Moriah «Русскоязычные иммигранты в системе конкурирующих солидарностей Израиля» показывается положение иммигрантов из бывшего СССР в социальной структуре Государства Израиль. В нем утверждается, что израильское общество следует рассматривать не как единый «плавильный котел» и не как полностью мультикультурную федерацию, а как систему конкурирующих солидарностей — отчетливо различимых групп со своими идентичностями, которые сосуществуют благодаря хрупким компромиссам, а не общему консенсусу.
В рамках этой фрагментированной структуры русскоязычные иммигранты достигли высокого уровня функциональной интеграции, оставаясь при этом символически периферийной группой.
В вводной части исследования описывается структурная конфигурация Израиля. Израильское общество разделено по нескольким пересекающимся осям: религиозные против светских, ашкеназы против мизрахов, евреи против арабов; а также идеологическое разделение на левый, правый, либеральный и ультрарелигиозный лагеря. Эти группы имеют конкурирующие представления о национальной идентичности и цели, к которой движется государство. Отсутствие формальной конституции интерпретируется не как упущение, а скорее как намеренная стратегия, направленная на то, чтобы избежать непримиримых разногласий по вопросам религии, демократии и национального характера.
Конституцию заменяют основные законы и негласные договоренности о разделе власти, которые сохраняют равновесие между основными блоками. Таким образом, стабильность поддерживается за счет баланса и взаимного вето, а не за счет единой гражданской идентичности.
В эту систему в 1990-е годы вошла массовая волна русскоязычной иммиграции, часто называемая «Большой алией». За десятилетие прибыло около миллиона иммигрантов, что составляет около 15% населения. Эта высокообразованная группа непропорционально представлена в научной, медицинской, инженерной и технологической сферах и внесла значительный вклад в экономический рост и демографическую силу Израиля. Их прибытие укрепило еврейское большинство и способствовало буму высоких технологий в 1990-х годах. С экономической и институциональной точки зрения их интеграция была вполне успешной.
Однако основной аргумент статьи заключается в том, что символическая интеграция не последовала за функциональной инкорпорацией. Русскоязычные иммигранты стали незаменимыми работниками, специалистами и солдатами, но не заняли соответствующего места в национальном нарративе Израиля. Их культура, историческая память и языковая идентичность остались в значительной степени вне основного израильского символизма. Их приветствовали как демографический и экономический актив, но не приняли в полной мере как соавторов коллективной истории нации.
Статья рассматривает этот результат в историческом контексте, в частности сопоставляя с трансформацией израильского общества после «революции мизрахи» в 70-80-х годах прошлого века. Евреи-мизрахи, изначально маргинализированные в условиях культурного доминирования ашкеназов, мобилизовались в политическом и культурном плане, чтобы переосмыслить израильскую идентичность. Благодаря протестным движениям, электоральным сдвигам (в частности, «Маапаха» (революция) 1977 года) и росту популярности таких партий, как ШАС, мизрахи добились символической реабилитации и переформировали национальные нормы. К 1990-м годам израильская идентичность уже стала плюралистичной, а гегемония ашкеназов ослабла.
После этой трансформации прибыли русскоязычные иммигранты.
В отличие от более ранних иммигрантов с европейского континента, они не смогли ассимилироваться в стабильную элитную культуру ашкеназов. В то же время они не повторили коллективную мобилизацию в стиле мизрахи, способную переопределить символические иерархии. Их в основном светский, подверженный советскому влиянию бэкграунд просто не вписывался в доминирующие религиозные и ближневосточные нарративы идентичности. Они также не обладали объединяющим моральным нарративом о дискриминации в Израиле, который мог бы стимулировать широкую солидарность.
Несколько структурных механизмов усиливали их периферийный статус. Во-первых, сообщество развило обширную культурную и языковую автономию. Русскоязычные СМИ, литература, политические партии и социальные сети создали параллельное социокультурное пространство. Хотя эта автономия способствовала адаптации и сохранению идентичности, она также снижала стимулы для более широкого общества интегрировать русскую культуру в национальный мейнстрим.
Во-вторых, политическая этнизация способствовала сегрегации. Русскоязычные избиратели часто поддерживали партии, ориентированные на конкретные сообщества, такие как «Исраэль ба-алия», а позднее — «Исраэль Бейтейну». Хотя эти партии обеспечили ощутимые выгоды и представительство, они также усилили восприятие русских как секторальной группы интересов, а не как полностью интегрированной составляющей национальной политики.
В-третьих, экономический успех парадоксальным образом ограничил символические притязания. Поскольку русские иммигранты относительно быстро интегрировались в квалифицированные профессии и избежали крайней бедности и территориальной сегрегации, их недовольство не сопровождалось моральной остротой, характерной для ранее маргинализированных групп. Их утилитарный вклад затмил культурные требования.
В статье также освещаются противоречия с другими группами. Экономическая конкуренция в элитных секторах иногда вызывала недовольство. Сохранялись культурные стереотипы и взаимные недоразумения. Религиозные учреждения создавали дополнительные барьеры, особенно в отношении вопросов личного статуса иммигрантов, не признаваемых евреями в соответствии с Галахой. Эти факторы способствовали укреплению и сохранению социальной дистанции, не приводя к открытому конфликту.
В перспективе в статье намечается несколько возможных траекторий развития. Наиболее вероятным сценарием является постепенная ассимиляция, поскольку последующие поколения все активнее переходят на иврит и интегрируются в местную культуру. В качестве альтернативы может сохраниться устойчивая субкультура, поддерживаемая продолжающейся иммиграцией и двуязычным культурным производством. Третья возможность связана с политической мобилизацией вокруг светско-либеральных ценностей, которая может превратить русскоязычных израильтян в более широкую светскую коалицию. Менее вероятным, но возможным является возобновление конфликта в случае крупных иммиграционных волн в будущем.
В заключение, русскоязычная алия служит диагностическим примером структурной динамики Израиля. Ее опыт показывает, что в системе конкурирующих солидарностей экономическая интеграция не всегда приводит к символической инклюзии.
Стабильность Израиля зависит от согласованного сосуществования различных идентичностных блоков, но эта модель также ограничивает появление сплоченной гражданской нации. Таким образом, русскоязычные иммигранты олицетворяют более широкий вопрос, стоящий перед израильским обществом: сможет ли оно эволюционировать в сторону общей гражданской идентичности, превосходящей общинную сегментацию, или останется созвездием параллельных солидарностей, сосуществующих без полной интеграции.
JNS, перевод Ильи Амигуда
