Продолжающийся конфликт между Израилем и палестинцами, сопровождающийся тем, что многие считают чрезмерным применением силы со стороны Израиля, подтолкнул многих евреев левых взглядов к выводу, что сионизм больше не совместим с их моральными убеждениями. В последние годы, и особенно после 7 октября, эта внутренняя напряженность усугубляется растущим внешним давлением со стороны более широких прогрессивных движений, с которыми они долгое время себя отождествляли. Продолжение поддержки Израиля как национальной территории еврейского народа с некоторых пор сопряжено со значительными политическими и социальными издержками. Многие решили сохранить своё положение в этих политических кругах, дистанцировавшись от сионизма.
Однако и эти «старые», и «новые» еврейские антисионисты столкнулись с этическим вызовом. Им пришлось примирить свой политический выбор со своей еврейской идентичностью и самосознанием. Это требовало интеллектуального и морального обоснования их позиции: доказательства (как для самих себя, так и для всех остальных) того, что, отвергая сионизм, они не являются «евреями, ненавидящими себя», а, напротив, демонстрируют верность альтернативной и столь же подлинной еврейской политической традиции.
Поиск такого обоснования принимал различные формы. Некоторые ищут его в еврейской этике, ссылаясь на тиккун олам, пророческое требование справедливости или универсальную моральную миссию иудаизма. Другие ищут его в истории, обращаясь к бундизму и доктрине «доикайт» («здесь и сейчас»), представляя их как подлинную альтернативу сионизму.
Попытки возродить бундизм в прогрессивных еврейских кругах все чаще начинают служить именно этой цели, и книга Молли Крабэппл Here Where We Live Is Our Country («Здесь, где мы живем, — наша страна») стала их наиболее заметным и влиятельным проявлением. Оставляя этические и теологические вопросы тем, кто более компетентен, я хочу сосредоточиться на этом движении (возрождения бундизма), опираясь на свой опыт студенческих лет в Советском Союзе, где я подробно изучал историю русского революционного движения.
Как историческое произведение, книга Крабэппл оказывает важную услугу, восстанавливая в значительной мере забытую историю еврейской рабочей партии «Бунд». Однако не в этом причина того, что она получила широкое признание в прогрессивных антисионистских кругах. Главная причина заключается в том, что она также отстаивает привлекательный политический посыл, утверждая, что бундистская доктрина «доикайт» по-прежнему представляет собой жизнеспособную современную политическую альтернативу сионизму. Этот посыл с энтузиазмом повторяется в эссе, интервью, подкастах и социальных сетях, где бундизм всё чаще представляется не просто как важная глава в еврейской истории, но как политическая концепция еврейского будущего, коренящаяся в полузабытом еврейском прошлом. Однако еврейская история — это не голливудский блокбастер «Назад в будущее», и XX век в данном контексте нельзя просто вычеркнуть из сценария.
Ни Крабэппл, ни те, кто рекламирует книгу, похоже, никогда не задают простых вопросов: выжила ли идеология «Бунда» после тех потрясений, которые разрушили мир, в котором она зародилась? Можно ли перенести её из царской России XX века в Соединённые Штаты и Европу XXI века? Несмотря на значительное внимание, уделяемое книге Крабэппл и более широким попыткам возродить идеи «Бунда», я до сих пор не встретил доступного для широкой аудитории опровержения её центрального тезиса, в котором бы рассматривались эти вопросы. Настоящая статья представляет собой попытку предоставить такое опровержение.
Я начну с названия книги Молли Крабэппл, поскольку оно уже свидетельствует о глубоком разрыве между миром, в котором мы живём, и тем политическим воображением, из которого оно возникло. Название «Здесь, где мы живём, — наша страна» выражает идею, глубоко укоренившуюся в еврейском историческом опыте, но в XXI веке она звучит совсем иначе. Удивительно, но, похоже, никто не остановился, чтобы задать очевидный вопрос: выбрал бы кто-нибудь такое же название для книги о любой другом народе, не подвергнув себя насмешкам?
Миллионы американцев немецкого, итальянского, мексиканского, индийского, армянского и бесчисленного множества других происхождений с гордостью называют Соединённые Штаты своим домом. В то же время никто не ожидает от них, что они будут отрицать Германию, Италию, Мексику, Индию или Армению как национальные родины своих народов. Эти две идеи не просто совместимы — они идеально дополняют друг друга. Человек может чувствовать себя совершенно как дома в одной стране, признавая при этом другую страну национальной родиной своего народа. Действительно, практически для каждой диаспоры в мире предположение о том, что эти две вещи каким-то образом несовместимы, показалось бы не просто непонятным, но и абсурдным.
Почему же тогда этот принцип должен внезапно измениться, когда речь идет о евреях?
Сторонники этой книги, вероятно, отвергли бы сам вопрос как нелепый. Германия, Италия и Мексика, как они утверждают, — это «старые» страны, которые возникли «естественным» образом в результате длительных исторических процессов. Израиль, напротив, обычно изображается как искусственный колониальный проект, навязанный коренному населению и появившийся на свет лишь в 1948 году. В их глазах он просто не принадлежит к той же категории, что и «нормальные» национальные государства.
Проблема этого аргумента заключается в том, что история редко вписывается в заданные политические нарративы.
Политический сионизм, безусловно, не начался с Герцля, главным достижением которого было преобразование существующего течения еврейской политической мысли в организованное массовое движение. Но идея еврейского национального возрождения возникла задолго до него, так же как связь евреев с Землей Израиля предшествовала самому сионизму.
За десятилетия до обретения независимости сионистские институты уже заложили значительную часть фундамента будущего государства посредством поселенческой деятельности, развития сельского хозяйства, образования, самоуправления, профсоюзных организаций, финансовых учреждений и самообороны. К моменту провозглашения независимости Израиль не создавал общество с нуля, а давал политическое выражение национальному сообществу, которое формировалось на протяжении многих поколений.
Рождение Израиля не было исторической аномалией. Оно было частью той же великой волны формирования национальных государств, которая изменила облик Европы, Ближнего Востока и Южной Азии после потрясений двух мировых войн. Первая половина XX века была эпохой распада империй, появления национальных государств, смены границ и массовых переселений населения.
По всему Ближнему Востоку распад Османской империи привел к появлению новых государств, границы которых были определены, согласованы и зачастую произвольно скорректированы победившими колониальными державами. В Европе распад Австро-Венгерской и Российской империй, за которым последовала Вторая мировая война, привел к появлению новых государств, новых границ, а также к изгнанию или переселению миллионов людей, включая принудительное переселение миллионов этнических немцев, а также сталинские депортации и демографическую инженерию на вновь аннексированных территориях восточной Польши и северной Румынии. В Южной Азии раздел Британской Индии привел к образованию Индии и Пакистана в результате одного из крупнейших и самых кровопролитных перемещений населения в современной истории, а появление Бангладеш, произошедшее позднее, также сопровождалось войной и массовым перемещением населения.
Ни один из этих процессов не был мирным. Ни один не обошёлся без несправедливости и человеческих страданий. И всё же ни одна из этих трагедий, лежащих в основе образования этих государств, не рассматривается как основа для лишения их легитимности: травматические истоки Ирака, Иордании, Ливана, Сирии, Германии, Польши, Чехии, Венгрии, Индии, Пакистана, Бангладеш сами по себе не ставят под сомнение право этих государств на существование. Израиль зародился в рамках этой истории. Он не стоял в стороне от неё.
Как только Израиль признают частью того же исторического процесса, который породил десятки других современных национальных государств, название книги Молли Крабэппл перестает звучать глубокомысленно. Оно начинает звучать скорее узко локально. Почему идея, которая вызвала бы насмешки, если бы была применена почти к любому другому народу, вдруг должна рассматриваться как моральное откровение лишь потому, что она касается евреев?
Тот же двойной стандарт применяется к евреям всякий раз, когда поднимается вопрос о «праве народов на самоопределение». Jewish Voice for Peace (JVP) — крупнейшая еврейская антисионистская организация в Соединенных Штатах — прямо заявляет об этом в своей программе: «Хотя сионизм часто называют движением за „еврейское самоопределение“, сионистское движение определило этот термин в узком политическом смысле»; вместо этого JVP предлагает «наше собственное понимание безопасности и самоопределения евреев». Если отбросить эвфемизмы, это благородное стремление — обеспечение безопасности и культурной преемственности без суверенитета. Это также определение самоопределения, которое было бы отвергнуто практически в отношении любого другого народа на земле.
Попробуйте предположить, что самоопределение палестинцев заключается просто в способности палестинцев процветать, исповедовать свою религию и сохранять свою национальную идентичность, где бы они ни жили. И вдруг вся аргументация в пользу суверенного палестинского государства, а вместе с ней и заявляемое право на возвращение, полностью рушится. Такое переопределение сразу же было бы расценено как то, чем оно является на самом деле: попыткой лишить палестинское самоопределение его политического содержания.
И тем не менее, каким-то образом это совершенно ясное понимание того, что на самом деле означает национальное самоопределение, внезапно рушится в тот момент, когда предметом разговора становятся евреи. Только в случае с евреями «право народов на самоопределение» незаметно сводится с политического самоуправления до разрешения жить в безопасности, исповедовать иудаизм и сохранять еврейскую идентичность, где бы евреи ни проживали.
Название книги Молли Крабэппл было самым простым отправным пунктом, поскольку его противоречия становятся очевидными почти сразу же, как только возникает вопрос: выбрал бы кто-нибудь всерьёз такое же название для книги о любом другом народе? Однако более глубокая проблема современного возрождения бундизма лежит в другом. Его современные апологеты всё чаще представляют бундизм так, будто это вневременная философия еврейского политического существования, постоянная альтернатива сионизму, которую история каким-то образом упустила из виду. Подобные взгляды совершенно не верны.
Бундизм зародился в очень конкретный момент еврейской истории и на очень конкретной территории. В XIX веке еврейское Просвещение («Гаскала», или «ди Хасколе» на идише) и постепенная эмансипация европейского еврейства преобразовали еврейскую жизнь. В Западной и Центральной Европе евреев всё чаще принимали как индивидуальных граждан, при этом продолжая отказывать им в признании в качестве коллективной нации. В Восточной Европе, где миллионы евреев по-прежнему жили в густонаселённых идишеязычных общинах, те же исторические силы породили иную политическую дилемму.
Великие политические дебаты в современном еврействе между сионистами, бундистами, территориалистами, ассимиляционистами и сторонниками национально-культурной автономии во главе с Семеном Дубновым и другими еврейскими автономистами были попытками ответить на один и тот же фундаментальный вопрос: как евреям следует организоваться политически в мире, готовом освободить евреев как отдельных людей, но не желающем признавать их как нацию?
Ответ «Бунда» заключался в «доикайт» — «здесь и сейчас». Он утверждал, что будущее еврейской коллективной жизни должно строиться там, где евреи уже жили, прежде всего в идишеязычных общинах Российской империи, а позднее — Польши. Это не была вневременная философия еврейского существования. Это была специфически социалистическая политическая стратегия, разработанная для одной конкретной еврейской цивилизации, жившей в определённых условиях.
«Бунд» не просто призывал евреев оставаться там, где они жили. Его основное несогласие с сионизмом заключалось в отказе от политического самоопределения посредством создания отдельного еврейского государства в пользу законодательно закрепленной национально-культурной автономии в пределах страны, где евреи уже проживали — идея, разработанная в совокупности с «диаспорным национализмом» Дубнова и доработанная внутрибундовским теоретиком Владимиром Медемом, который ясно указал, что раскол лежит гораздо глубже, чем просто вопрос о государственности: «Между сионистской деятельностью и социалистической деятельностью лежит фундаментальная и глубокая пропасть», — писал он в 1920 году. Безопасная еврейская национальная жизнь, с точки зрения «Бунда», была неотделима от социалистической революции, которую он никогда не переставал ждать. Отделить «доикайт» от этого революционного горизонта — значит превратить бундизм в нечто такое, что его основатели едва ли бы узнали.
Это было не просто предложено — однажды оно было воплощено в жизнь. Закон о культурной автономии национальных меньшинств, принятый в Эстонии в 1925 году, предоставил еврейской общине именно это: закреплённую в законодательстве, самоуправляемую культурную автономию с собственными школами и учреждениями, официально признанными государством. Это самое близкое к полной реализации программы Бунда, что может предложить история. В 1941 году пришли нацисты, и Эстония стала одной из первых территорий в Европе, объявленных Judenfrei. Официально признанная автономия ни на день не задержала это.
Судьба Эстонии показывает, что история не заботится о политических доктринах, а следует своим собственным путем. Мир, для которого был задуман бундизм, не развивался постепенно. Он исчез. Холокост уничтожил крупнейшую еврейскую цивилизацию на земле. Сталин уничтожил то, что осталось от независимой еврейской политической жизни в советском пространстве. Именно в тот момент, когда великий мир, говорящий на идише, рушился, Государство Израиль стало политическим, демографическим и, в конечном итоге, культурным центром еврейской жизни. Спор между бундизмом и сионизмом не был решен академической дискуссией или партийным съездом. Его решила складывающаяся реальность.
Судьба самих лидеров «Бунда» особенно наглядно иллюстрирует эту трансформацию. Генрик Эрлих и Виктор Альтер спаслись от нацистской оккупации, но были арестованы НКВД и в итоге убиты по приказу Сталина. Революция, на которую «Бунд» поставил своё будущее, в конце концов наступила. И она поглотила их. По другую сторону границы тысячи бундовских активистов погибли под нацистским гнётом. Эти люди были не просто жертвами двух тоталитарных режимов. Они также стали свидетелями разрушения того мира, который сделал бундизм возможным.
Можно сожалеть об этом исходе. Но нельзя просто делать вид, что этого никогда не было. Современное возрождение бундизма требует от евреев XXI века переместиться в политический мир, который исчез вместе с уничтожением восточноевропейского еврейства. Это не историческая преемственность. Это историческая ностальгия, маскирующаяся под политическую философию.
Стоит также помнить, что даже на пике своего влияния бундизм никогда не был мировоззрением еврейского народа в целом. Это была политическая идеология одной конкретной еврейской группы: идишеязычного ашкеназского еврейства Восточной Европы.
Его исходные положения отражали опыт того мира. Он говорил на языке Российской империи, а позднее — Польши. Он затрагивал политические реалии социалистических движений, профсоюзных организаций, антисемитизма в Восточной Европе и будущего идишеязычных общин. Это были реальные и важные вопросы. Но это не были те вопросы, с которыми сталкивались евреи в Багдаде, Алеппо, Фесе, Сане, Бухаре, Тбилиси, Тегеране, Аддис-Абебе. Сефарды, мизрахи, йеменские, бухарские, персидские, грузинские, горские, эфиопские евреи развивались в совершенно иных исторических, политических, языковых и культурных условиях. Бундизм не был их политическим языком, поскольку не отражал их опыт.
Как ни парадоксально, современное возрождение бундизма зачастую воспроизводит именно тот провинциализм, которому оно якобы противостоит. Оно возвышает один региональный еврейский опыт до уровня универсальной модели еврейской политической жизни, при этом уделяя удивительно мало внимания истории большей части еврейского мира. Политическая философия, зародившаяся среди восточноевропейских социалистов, ретроспективно представляется так, будто она является подлинным голосом еврейской истории в целом. Но этого никогда не было.
Но разве современный политический сионизм тоже не является восточноевропейским явлением?
Безусловно — в своей организационной форме. Большинство его основных идеологов, политических лидеров и институтов появились в Центральной и Восточной Европе. Но это замечание упускает из виду существенное различие. Политический сионизм был новым явлением. Национальные устремления, которым он придал политическое выражение, — нет. Задолго до Герцля сефардские раввины, такие как Иегуда Бибас и Иегуда Алкалай, уже призывали к восстановлению еврейской национальной жизни на Земле Израиля. В 1881 году, ещё до созыва Первого сионистского конгресса и до того, как Герцль вошёл в еврейскую политику, сотни йеменских евреев начали то, что позже стало известно как «йеменская алия», движимые не европейским национализмом, а многовековыми религиозными связями с Землёй Израиля.
Еврейские общины на протяжении веков непрерывно существовали в Иерусалиме, Цфате, Тверии и Хевроне, поддерживаясь евреями со всей диаспоры. Какими бы ни были взгляды на современный политический сионизм, цивилизационная привязанность к Земле Израиля никогда не была исключительно ашкеназской идеей.
Даже Ахад-ха-Ам, пожалуй, самый значительный идеологический оппонент Герцля, никогда не ставил под сомнение то, где должен находиться еврейский национальный центр. Он глубоко расходился с Герцлем во мнениях о том, какой именно центр следует создать, а не о его местоположении. Как для него, так и для Герцля Земля Израиля оставалась незаменимым центром еврейского национального возрождения.
В отличие от бундизма, который универсализировал локальный исторический опыт, сионизм преобразовал общую цивилизационную память в современную политическую программу. Хотя его институты возникли в Европе, его основная идея нашла отклик далеко за ее пределами, поскольку опиралась на традиции, общие для ашкеназов, сефардов, мизрахов, йеменских, бухарских и многих других еврейских общин.
Создание Израиля превратило то, что раньше было нерешенной интеллектуальной дискуссией, в реальность. До 1948 года бундизм и сионизм могли вполне обоснованно соперничать как альтернативные видения еврейского будущего. После 1948 года Израиль стал главным демографическим, политическим, культурным и во все большей степени религиозным центром еврейской жизни, что коренным образом изменило условия, в которых когда-то велась дискуссия между бундистами и сионистами. История изменила сам вопрос.
Именно поэтому современные попытки возродить бундизм неизбежно будут вести к созданию нечто, принципиально отличающегося от исторического «Бунда». Они уже не соперничают с сионизмом как альтернативные концепции создания еврейского политического центра — на этот вопрос история уже дала ответ. На практике эти попытки сводятся к отрицанию легитимности Израиля как главного организационного центра современной еврейской жизни или к преуменьшению духовной связи между еврейским народом и Землей Израиля. Можно резко критиковать отдельные израильские правительства или политику, не ставя под сомнение легитимность Израиля как еврейского государства. Но всеобъемлющее возрождение бундизма сегодня — это уже не просто акт исторического восстановления, это попытка заменить цивилизационный центр, который уже существует.
Привлекательность «доикайт» понятна. Многие прогрессивные евреи обращаются к бундизму в поисках ответов на этические и политические дилеммы, которые ставит перед ними еврейское государство. Но они не найдут их там. Бундизм не может ответить на вопросы XXI века, поскольку он был создан для решения проблем исчезнувшего мира. Если оставить историю в стороне, то институт, к которому на самом деле стремился бундизм — закрепленное государством общинное самоуправление — не имеет места в американском конституционном порядке, в котором сейчас живут его возродители.
Даже ортодоксальные и хасидские общины, которые ближе, чем любая другая группа американских евреев, к функционированию как «государство в государстве», построили эту автономию исключительно на основе общедоступных гражданских свобод — частных школ, права голоса, арбитража — а не на каком-либо особом правовом статусе в качестве национальной группы. Когда Нью-Йорк был ближе всего к тому, чтобы явно предоставить такой статус, учредив школьный округ в пределах общины сатмаров в Кирьяс-Джоэле, Верховный суд отменил это решение: штат не может делегировать гражданские полномочия группе, определяемой религиозной или национальной идентичностью. Серьезность этой доктрины никуда не исчезла.
Наиболее преданное направление сегодняшнего возрождения явно опирается на ту же антикапиталистическую традицию, рассматривая безопасность евреев как неотъемлемую часть более широкой трансформации американской экономической жизни. Но ставка «Бунда» на революцию была сделана в условиях разваливающейся империи, на фоне массовых забастовок, накануне войны, которая фактически привела к появлению еврейского государства в течение 20 лет. Та же самая ставка, сделанная сегодня против самого стабильного и укоренившегося политического и экономического порядка в современной истории, является заблуждением, укорененным в исторической амнезии и выдающим себя за убеждение.
Интеллектуальная строгость и интеллектуальная честность требуют признания того, что «доикайт» — это не тот ответ, которого ищут американские евреи. Какую бы форму ни приняло еврейское самоопределение в XXI веке, исторические условия, сделавшие «доикайт» возможным, исчезли, и никакое его возрождение, каким бы искренним оно ни было, не может заменить примирения с этим фактом. Надо признать, что в XXI веке еврейское самоопределение возможно только в форме еврейского государства. Притворяться, что это не так, — глупая игра, самообман, замаскированный под политическую философию.
Times of Israel, перевод Ларисы Узвалк
