• Главная
  • Фонд
  • Новости
  • STMEGI TV
  • STMEGI Junior
  • Горские евреи
  • Иудаизм
  • Библиотека
  • Академия Джуури
  • Лица
  • Мнения
  • Проекты
  • Приложения
  • Переводчик
  • 63.95
    71.13
    18.02
    Алиса Ганиева

    писатель, редактор приложения к «Независимой газете» Exlibris

    Все публикации автора

    Мнения
    Алиса Ганиева
    Мнения

    Бабель, он же Бобель

    Как говорится, любой эрудированный человек отличит Гоголя от Гегеля, Гегеля от Бебеля, Бебеля от Бабеля, Бабеля от кабеля, кабеля от кобеля, кобеля от сучки.

    Да и не очень эрудированный человек Бабеля нет‑нет да и помянет. Все знают анекдот: Буденного спрашивают: «Семен Михайлович, а вам нравится Бабель?» Буденный на это лихо подкручивает ус и сладко ухмыляется: «Смотря какая бабель…»

    Вот и мы лихо подкручиваем что можем и радуемся завтрашнему юбилею одного из самых ярких писателей ХХ века – одессита Исаака Эммануиловича Бабеля (1894–1940).

    Бабель прославился главным образом двумя сборниками рассказов и новелл. «Конармией» (1926) – по следам работы военным корреспондентом Юг‑Роста в 1‑й Конной и участия в советско‑польской войне. И романтическими «Одесскими рассказами» (1931) о еврее‑налетчике Бене Крике (в реальности героя звали Мишка Япончик, он слыл криминальной грозой Одессы). Эти рассказы с их лаконичностью, яркими диалектизмами и стилевыми взрывами, контрастом кроваво‑жестоких сцен и сентиментальной, даже нежной авторской интонацией крепко повлияли на всю нашу «южнорусскую» школу от Ильфа и Петрова до Олеши и Катаева. Восхищали и вдохновляли Раймонда Карвера, Хемингуэя, Борхеса и пр. Бабель – это звонко, хлестко, ярко, необычно, экзотично и противоречиво. Недаром о «Конармии» вусмерть спорили Буденный и Ворошилов, Шкловский и Горький, члены ЦК и литературные критики. Даже Сталин высказался, дескать, Бабель писал о вещах, которых не понимал.

    Военное начальство обижалось на разнузданные портреты красноармейцев, на их почти разбойничий быт. Красные кавалеристы, судя по «Конармии», прошлись по городам и деревням смерчем, не оставляя после себя ни людей, ни живности. Буденный пыхал яростью. Даже накатал в «Красную новь» статью «Бабизм Бабеля в «Красной нови» (именно в этом журнале вначале печатались рассказы из сборника), где называл писателя дегенератом от литературы и больным садистом, а его прозу клеветой и безответственными небылицами. Горький, первый литературный патрон Бабеля, одесского гения защищал как мог и сравнивал бабелевских красноармейцев с запорожскими казаками Гоголя (кстати, настоящая фамилия Бабеля была Бобель – в рифму с Гоголем). Впрочем, наезд Буденного возник не сам собой, а как первая ласточка сталинской монополизации истории и эхо внутрипартийной борьбы (главред «Красной нови» Воронский был троцкистом, вот два лагеря и сцепились).

    Еще один спорный вопрос – отношение Бабеля к коллективизации. Судя по сохранившимся письмам, он замышлял об этом большой роман. Ездил, наблюдал, записывал. Даже успел оставить об этом пару рассказов – «Гапа Гужва» и «Колывушка» по материалам поездки в украинское село Великая Старица, которое он переиначил в Великую Кривицу. В разговоре с некоторыми знакомыми Бабель ужасался тому, во что превращают крестьянина – из мудрого, добротного человека в шелудивую собаку. Говорил, что коллективизация – это ад и разруха почище гражданской войны. Другим (сестре‑эмигрантке, к примеру) хвастался, дескать, деревня преобразилась и у колхозного движения безбрежные перспективы.

    Так или иначе, Бабель остался в Советском Союзе, хотя многажды мог сбежать. В 1927–1928 и в 1932–1933 годах он жил во Франции, Бельгии, Италии. Последнюю поездку за границу совершил в 1935‑м, на антифашистский конгресс писателей. А в мае 1939‑го на даче в Переделкине его арестовали по обвинению в «антисоветской заговорщической террористической деятельности» и шпионаже. Изъяли 15 папок с рукописями, 11 записных книжек, 7 блокнотов с записями. И писатель, и рукописи бесследно пропали. И то, и другое – очередное преступление эпохи, которое кое-как компенсировали посмертной реабилитацией в 1954 году. В 1957‑м вышла его книжка «Избранное» с предисловием Ильи Эренбурга. Но трагедия осталась трагедией.

    Кстати, литературный путь Бабеля тоже начинался с инсинуаций и госрепрессий. В 1916‑м он приехал в Петроград учиться (как еврей он мог попасть в столицу только под этим соусом, только в качестве студента). Познакомился с Горьким, который напечатал в своей «Летописи» его первые рассказы «Элья Исаакович и Маргарита Прокофьевна» и «Мама, Римма и Алла». За них Бабеля собирались судить по трем статьям – за порнографию, за кощунство и за покушение на ниспровержение существующего строя. Увы, весьма актуально сейчас звучащие статьи. Помешала судебной расправе революция 1917 года.

    Кстати, ни в том, ни в другом рассказе нет ничего неприличного, но социальная картина предстает во всю ширь. Вот цитатка из рассказа про Элью Исааковича и Маргариту Прокофьевну:

    «Она взасос поцеловала его в седеющую щеку.

    – Э, – снова поморщился Гершкович, – я устал, хочу уснуть.

    Проститутка встала. Лицо у нее сделалось скверное.

    – Ты еврей?

    Он посмотрел на нее через очки и ответил:

    – Нет.

    – Папашка, – медленно промолвила проститутка, – это будет стоить десятку.

    Он поднялся и пошел к двери.

    – Пятерку, – сказала женщина.

    Гершкович вернулся.

    – Постели мне, – устало сказал еврей, снял пиджак и осмотрелся, куда его повесить. – Как тебя зовут?

    – Маргарита.

    – Перемени простыню, Маргарита.

    Кровать была широкая, с мягкой периной.

    Гершкович стал медленно раздеваться, снял белые носки, расправил вспотевшие пальцы на ногах, запер дверь на ключ, положил его под подушку и лег. Маргарита, позевывая, неторопливо сняла платье, скосив глаза, выдавила прыщик на плече и стала заплетать на ночь жиденькую косичку.

    – Как тебя зовут, папашка?

    – Эли, Элья Исаакович.

    – Торгуешь?

    – Наша торговля… – неопределенно ответил Гершкович.

    Маргарита задула ночник и легла…

    – Нивроко, – сказал Гершкович. – Откормилась.

    Скоро они заснули».

    Словечко «нивроко» в Одессе означало нечто вроде «тьфу‑тьфу, чтобы не сглазить». А самого Бабеля, к сожалению, сглазили. В январе 1940-го его расстреляли. 

    Источник: Независимая газета