Готовится к выходу новая книга Я.Любарской, в которой собраны различные воспоминания и интервью евреев, связанные с темами Великой Отечественной войны, Холокоста, Блокады Ленинграда. В ней есть и история жительницы Нюрнберга — Клары Горлачевой (Шварц), родившейся в 1938 г. в посёлке Тростянец, Винницкой области, бывшей узницы концлагеря «Мёртвая петля». Клара Иосифовна находилась два года в концлагере «Мёртвая петля» и год – в гетто в Верховке, пережила очень страшные события, которые, казалось бы, пережить невозможно, уцелела, вопреки всему. В эти мрачные годы она быстро стала взрослой и научилась не плакать. Обо всём этом — вы узнаете из этого материала. 

***

- Клара Иосифовна, что побудило вас обратиться в редакцию газеты?

- Всегда хотела рассказать о том, что видела во время войны. И очень долго, большую часть своей жизни – об этом молчала. Конечно, тогда, будучи ребёнком, ещё ничего не понимала. Мой еврейский муж знал, что я была в гетто и концлагере во время войны, мои близкие тоже знали. Но подробностей никому не раскрывала – боялась репрессий, ведь мы тогда выжили на оккупированной территории. Начала открыто говорить об этом, лишь находясь в Германии. Однажды меня очень задел один, произошедший со мной, возмутительный случай. К нам в синагогу, в Нюрнберге, приехала передвижная выставка об Аушвице и Дахау. Представитель экспозиции закончил свой рассказ. Тогда я спросила его: «А почему вы никогда не рассказываете о концлагере в Печёре?!» - «Там концлагеря не было…» - ответил он и презрительно на меня посмотрел. «Как это не было?! Я была два года в этом концлагере и год в гетто!» - в сердцах ответила я. С тех пор и начала рассказывать жителям Германии о Печёре.

- Что помните о своих предках?

- О своих предках знаю очень мало. Помню лишь, что у нас была очень крепкая, настоящая, дружная еврейская семья, мы жили в любви, нежности, в заботе друг о друге. Когда я рассказываю об этом сегодня – люди плачут навзрыд. От моих воспоминаний плакал даже священник. Мой дедушка по маме – Наум Землянский, бабушка - Клара. У них было трое детей. Бабушка была очень красивая. К дедушке часто приходили соседи в гости, посидеть, поговорить. Он был очень набожный, весьма начитанный. Но их семейному счастью уготовано было длиться недолго. В семье произошли трагические события, после которых его красавица - жена умерла в возрасте 29 лет - от воспаления лёгких и туберкулеза. У неё осталось трое детей. Среди них – моя мама, Рива Землянская. Через какое-то время, мой дедушка Наум Землянский женился второй раз. Но мачеха была очень злая. И один сын из семьи Землянских убежал, отправившись в Одессу. Великая Отечественная война трагическим колесом истории прокатилась по жизни всей моей семьи. В 15 лет моя мама Рива познакомилась с парнем Иосифом Шварцем, на пять лет старше её. Он сообщил дома, что хочет жениться на Риве. Но мама Иосифа чуть в обморок не упала от услышанного: «Она – нищая, сирота, зачем?! Есть лучше и богаче!» Однако, вопреки протестам семьи жениха, они всё же поженились. В 1923 г. у них родился мальчик Арон (Айзик), в 1925 г. - Илья. Жили тяжело. Ещё в 20-е годы мама Иосифа, её дочь и её муж - решили уехать из Украины в США, вместе с Иосифом и детьми, но без своей невестки. А мой папа, супруг Ривы, так любил мою маму, что схватил своих детей с уже готовой подводы, направлявшейся в путь, и сказал, что без Ривы – он точно никуда не едет. И в итоге, все они остались в Тростянце. И когда мы попали в лагерь, мама потом попрекала этим отца: «Сейчас могли бы быть в Америке, а не в «Мёртвой петле»!»

- Понятно. Что ещё можете сообщить о своих родителях?

- Как я уже сказала, мои папа и мама жили в Тростянце, это – посёлок городского типа Гайсинского района Винницкой области Украины. Они очень любили друг друга, вопреки всем неблагоприятным обстоятельствам. Вначале папа работал на перевалочной базе. В этом местечке были очень богатые колхозы, заводы, фабрики, также у нас проходила узкоколейная железная дорога - поезд двигался от Тростянца, до Вапнярки. У родителей был маленький домик – комната и кухня. Папа очень хотел девочку, а девочки все не было. И спустя 13 лет, после рождения Ильи, в семье родилась я. На радостях, отец сразу начал строительство нового дома. Мама спрашивала: «Зачем?! Мальчики уедут учиться, а нам троим хватит и этого домика». Но Иосиф Шварц, вместе с друзьями, упорно продолжал возводить своё новое, более вместительное жилище для своей семьи: «Ривочка, наш Ларчик выйдет замуж, нарожает много детей, и мы будем жить все в большом доме, а мальчики со своими семьями будут приезжать к нам в гости». - объяснял он. В итоге, мы жили в огромном, по тем меркам, хорошем доме, и все - в своих комнатах. Я была настоящей папиной драгоценностью, он меня всячески баловал и очень любил. И даже купил корову, чтобы у меня было молоко. Рядом с нами жила бабушка, папина мама. Она забыла про старые обиды и приходила к нам, чтобы со мной побыть и поиграть. Вскоре папа стал директором местного кафе – чайной. В ней любили подолгу засиживаться гости штетла и местные жители - распивали чай, пробовали в папином заведении фирменный борщ, вареники, аппетитную выпечку. Иосиф Шварц стал настоящим радушным хозяином этой чайной, со всеми приветливо беседовал, очень любил гостей, там было вкусно, весело, интересно. После работы, папа с радостью бежал домой, подбрасывал меня и подолгу играл со мной и с братьями. Это самые счастливые, светлые, яркие моменты, оставшиеся в моей памяти, которые больше уже никогда не повторились.

- Как в местечке началась война?

- Летом 1941-го года к нам пришли страшные вести, окрасившие всю нашу жизнь в весьма мрачные тона. Папа ведь близко дружил с председателем местного колхоза. И однажды тот сказал: «Йоселе, Германия уже напала на Польшу, на Чехословакию. Евреев убивают немцы, им помогают поляки. Даю тебе подводу, бери жену, детей и беги». Мы очень сильно расстроились, испугались, плакали. И уже слышали вдалеке канонады выстрелов. На ту подводу набилось много людей. По дороге мы встретили местных жителей, как оказалось, впоследствии, пособников нацистов. Они специально указали нам неверную дорогу, и мы оказались почти в руках у врага. Старики начали плакать и просить отвезти нас обратно, домой, и мама сказала отцу: «Едем назад. Умрём хотя бы на своей кровати, в своём доме». Старший брат вёл себя, как старший, он уже закончил школу. Его уже готовили к военной службе. А средний, Илья, закончивший на тот момент 8 классов, не отпускал меня в те дни из рук, ни на минуту. Мне должно было исполниться три года.

- Что хотите добавить о том времени?

- С 25 июля 1941 года и до 13 марта 1944 года Тростянец был занят немецко - румынскими войсками и находился в зоне Транснистрия. После оккупации к нам часто приходила знакомая нашей семьи, тётя Маруся. Она жила около вокзала, у нее не было своих детей, и мама её попросила, чтобы она меня удочерила, так как всем евреям, как мы уже поняли, грозила смертельная опасность. Маруся согласилась, сказала, что она меня покрестит и назовёт Катей, оденет на меня крестик. Время шло, Маруся приходила за мной, но каждый день родители не могли со мной расстаться, всё просили: «Дайте ещё хоть один часик, чтобы Кларочка побыла дома». И в один страшный день у нас выбили двери с криками: «Выходите все на улицу, одевайтесь, возьмите с собой самое ценное». Папа уже понимал, что нас не ждет ничего хорошего. Мы захватили с собой мешочек с едой. Мне кажется, что это было ещё лето или ранняя осень. Я была одета в летнее платье, шесть пар чулок, ботинки на вырост. На маме – летняя блузка. Нас всех собрали на площади Тростянца - огромное число евреев, охраняемых оккупационными властями. Среди них был и преступник, перешедший на сторону нацистов, Мыкола Золотарь – пастух, который каждое утро пил у нас дома чай с булочкой и с вареньем перед тем, как пасти нашу корову. Появился и староста - человек, который раньше дружил со всеми нами. Полицаи убедились, что все евреи Тростянца уже тут, на площади. Мама меня держит на руках, слёзы льются градом. Она попыталась отдать меня той самой Марусе, которая тоже прибежала к месту сбора: «Возьми, мол, девочку…» Но та уже испугалась наказания и не забрала меня. Дальше, украинские полицаи, немцы - стали обсуждать, что с нами делать. Староста им ответил: «Мы с ними жили хорошо и дружно. Делайте с ними, что хотите, но только, чтобы мы этого не видели…» И нас погнали в село Печёра, через Ладыжин. Сколько мы находились на этом опасном пути - не могу сказать точно, не умела считать, но видела, что тех, кто не мог идти - оставляли на дороге и добивали, травили собаками. Это была настоящая дорога смерти. Стояла жаркая погода. Тех, кто хотел пить и кидался к луже напиться - избивали палками украинские полицаи, и они так и оставались в этой луже. Нас было пятеро – я, мои мама и папа, мама отца, тётя Шейва – папина сестра. Мои братья Арон и Илья находились уже не с нами, а на учёбе, потом – на фронте. Мой папочка нёс меня на руках. Прошло немного времени, и бабушка уже не могла идти. Тогда её по очереди несли на себе - то её сын Иосиф, то его сестра Шейва, то моя мама. Так, мы дошли до какого-то села, где нас поместили в коровник. Отобрали детей, и в одной из комнат нам всем сделали какие-то уколы. Мама очень просила меня не плакать: «Если ты заплачешь - нас всех убьют!» «И папу тоже убьют?» «И папу!». И я научилась не плакать, даже во время укола, только слёзы тихонько текли по щеке. Вообще, во время войны, очень часто приходилось тихо терпеть боль, стиснув зубы. После уколов нас погнали дальше. После войны я узнала, что от этого места оставалось 17 километров до Печёры.  

- Поняли ли вы затем, почему вас гнали именно через Ладыжин?

- Наша толпа очень переживала, почему именно через Ладыжин, ведь ближе - было через Немиров. Оказалось, что в Ладыжине местное население поубивало половину евреев, разграбило их дома. А остальную половину ладыжинских евреев, которая осталась жива – присоединили к нам. Дорога была ужасная, по дороге валялись трупы, измученные люди уже не могли идти. Наконец, наш изнурительный путь завершился. Перед нами предстали – огромные, высокие, чёрные ворота и ограда невероятной толщины, на которых можно было сидеть. Нас загнали туда, и ворота смертельной ловушки захлопнулись. Евреев было видимо – невидимо, а вокруг – кирпичный, толстый, трёхметровый забор.

- Очень страшно…

- Огромное, трёхэтажное красивое здание бывшей усадьбы Потоцкого, а в советские годы – противотуберкулезного санатория, вокруг - прекрасная природа, фонтан с мишкой, который никогда не видела. Это было что-то страшное – нам не давали ни пить, ни есть, никакой медицины, люди умирали сотнями, по сто и больше человек в день. Я сильно заболела – всё тело покрылось гнойниками, поднялась высокая температура. Папа очень переживал. Его доченька больна, без сознания, а он даже не имеет капельку воды – смочить её губы. И папе сказали, что где-то в поле, неподалёку, осталась свекла. Он пополз туда ночью. Возвращается с поля счастливый, со свеклой. И вдруг навстречу ему – румынский полицай. А полицаи, охранники – румыны и их украинские пособники были в лагере были невероятно жестокие, настоящие звери. Этот изверг подошёл к папе и ударил его автоматом по голове так, что его голова раскололась на две части. Я этого не знала, не видела, об этом потом рассказали моей маме, мы долгое время об этом не знали. Я по – прежнему тяжело болела, лекарств у нас не было, находилась в беспамятстве. Папину сестру, тётю Шейву, погнали на работу. Бабушка умерла в лагере от голода. В какой-то момент, пришла в себя и поняла, что мы остались вдвоём с мамой. И тут нам, если можно так сказать, «повезло». Каждый день умирало столько евреев, что в здании освободилось местечко в коридоре, на втором этаже. Понятное дело, что в таких условиях нас одолевали голод, холод, вши, дизентерия, тиф. В отличие от немцев, которые приходили в лагеря с целью насилия и убийства, румыны действовали более «благородно». Они оставляли нас без еды, воды, без медицинской помощи, и узники умирали сами, в холоде и голоде, сотнями в день. 1942-й год выдался очень холодным - морозы минус 20, а мы так и были одеты по-летнему, в том виде, в каком нас пригнали в лагерь. Один мужчина, из узников, шёл по коридору и случайно вылил мне на ногу кипяток. Я тогда не заплакала, сдержалась. Прошло какое-то время, и от моей ноги пошел нехороший запах. Маме пришлось снять с меня мои 6 пар чулок и обувь. Мы увидели, что на коже образовалась объёмная гнойная рана. Подошла какая-то женщина и дала моей маме немного пепла – это был в лагере большой дефицит. (При отсутствии антисептиков, пепел служил для дезинфекции раны. – прим.автора*). Потом мама замотала мою рану куском своего одеяния. И это была моя одежда – на три года, на все сезоны.

- Как вы вообще выжили в лагере?

- Через два года мы стали с мамой, как скелеты. Мама принялась сторожить наше место, а я отправлялась на поиски еды, бродя исключительно по территории, вокруг нашего здания, по которой мама мне разрешала ходить. Она меня предупреждала, что спуск к реке Буг – для меня строго запрещён, и что мне также строго – настрого возбраняется подходить к кустам, что я могу искать еду только на территории парка, вокруг усадьбы. И я стала собирать какие-то травинки, кусочки коры, косточки - вишневые и сливовые, какие-то листики и плоды. Набрала горку косточек и бежала к маме. Вот сейчас меня даже удивляет – я, такой голодный ребёнок, но ни одно зернышко не положила себе в рот, чтобы не поделиться с мамой. Когда рядом не было охранников, заключённые лагеря подходили к забору и пытались поменять что-то из оставшихся лохмотьев на какую-то еду. Полицаи были хуже зверей. Но местное население жалело нас. Хотя они, конечно, хорошо на нас нажились. Например, евреи из Румынии, попавшие к нам, считались очень обеспеченными, у них были румынские деньги, золото, даже шубы, которые мы ранее никогда не видели. Они общались с полицаями на своем языке. У нас же с мамой ничего этого не было, кроме того, что было на нас надето. Нам бросали за забор морковь, картофелину, луковицу, свеклу. Кто словил – тот и съел. Помню и страшного лагерного полицая Сметанского («Сметану», как его звали узники), который избивал детей и взрослых - до полусмерти и смерти. Счастье, если избитый человек сразу умирал, потому что лечения никакого не было, а смерть была очень длительная и тяжелая. А однажды, на спор, забавы ради, на моих глазах, румын застрелил мальчика, нагнувшегося к забору над ведёрком с вишнями. Бедняга упал, раскинув руки, ведро с вишнями рассыпалось, а обезумевшие узники, забыв обо всём, бросились собирать эту ягоду. Над нами ставили настоящие нацистские эксперименты – сколько человек протянет без еды и воды, без лекарств, без отопления - в холодное время года.

Рядом с нами, на голом цементном полу лежала совсем молодая девушка, и по ней ползал ребёнок. От голода у него выпала прямая кишка, он плакал и всё время просил есть. Во время обхода, полицай взял этого ребёнка на сапог и выбросил на асфальт, со второго этажа. А ещё полуживую маму этого малыша – закопали, вместе с мертвецами. В памяти также осталась очень красивая девушка с тяжёлой, открытой формой туберкулеза, которая мечтала дождаться Красную армию, а уже после этого умереть. Так, в итоге, и случилось. Каждый день 10 подвод, набитые живыми и мёртвыми, выезжали за ворота концлагеря и отправлялись в лес к вырытым ямам. В лагере я видела немало ужасов - слышала, как стреляли, видела, как людей избивали, убивали, меня в лагере кусала собака.

- Как вы всё-таки покинули лагерь?

- В какой-то момент, осенью, спустя два года после нашего нахождения в «Мёртвой петле», к маме пришел неизвестный мужчина с бородой и назвал её по имени: «Рива, там копают два больших рва, это – для нас. Мы решили устроить побег.». – «Куда я могу бежать в таком состоянии?!» - спросила мама. «Это единственный способ остаться в живых». «Но как преодолеть этот огромный забор?!» - спросила она. – «За это не волнуйся. Будут насечки в заборе, и мы поможем» - ответил он.

Обстоятельства в ту ночь нам «благоволили». Мы подошли к забору, и мама швырнула меня по другую его сторону, абсолютно не зная, что там, за ним, то есть – в полную неизвестность. Но выбора у нас не было. Потом бывшие узники - мужчины помогли вылезти и моей маме. Нам снова «повезло». Недалеко располагался огород, на котором росли картофель, кукуруза, подсолнухи. Мы слышали, как мальчик кричал: «Туда побежала жидовка с ребенком…» В нашу сторону стреляли, но пули прошли мимо нас. Мы продвигались в тёмное время суток, огородами, лесами, ели по дороге по чуть-чуть то, что находили на земле - кукурузу, картофель, что встречали на своём пути. Где-то мне дали кусочек хлеба, и я была так счастлива.

- Что было дальше?

- Так мы преодолели 40 километров и добрались до Тростянца, до женщины, с которой мама когда-то дружила. Та не пустила её на порог, но сделала нам узелок с едой в дорогу: «Не могу пустить тебя в квартиру, потому что у нас был такой приказ, что если кого-то примут из Печёры – то сожгут все село.» И она отправила нас к доктору Низведскому, когда-то принимавшему у неё ребенка. Подруга сказала: «Он принимал у меня роды. Сделайте с дочкой всё, что он вам скажет. И всё будет хорошо!» Мы очень обрадовались и отправились к нему. Это было настоящее счастье. Врач жил при больнице, в небольшой квартирке. Дверь у него не закрывалась. Накормил нас, принял. «Откуда вы?! Из Печёры?! Как вам удалось…?! Идите в Верховку, там - гетто, там никого не убивают, там - румынская территория». Мама возразила: «Мы тоже с румынской территории! И там – ещё как убивают!» Он возразил ей: «Послушай меня». У него был готовый мешочек с продуктами, он положил туда нитки, иголки, сказал маме: «Ты умеешь вязать? А не умеешь — научишься. Это очень востребовано сейчас, ты с дочкой останешься жива. Наши уже побеждают! Потерпи...» И ночью, мы направились в сторону Верховки.

- Вы сказали, Клара Иосифовна, что тема Низведского для вас очень важна. Что вас спас именно доктор Низведский. Но знаю много примеров, когда достойнейшие люди прятали евреев от опасности - у себя дома, рискуя своей жизнью и жизнями своих близких. А не отправляли в ночь, в неизвестность, измученную женщину с ребенком, после концлагеря, которые в итоге попали в лапы пособников нацистов. Поэтому, на мой взгляд, Низведский, конечно, невероятно помог, но здесь нельзя называть его вашим спасителем.

- Он – не только наш спаситель, он точно спас от верной гибели очень многих евреев Тростянца и окрестностей, этот доктор многим евреям помогал и до нас, и после нас. Просто спрятать кого-то он не мог, так как жил не у себя, а при больнице, прятать ему было просто негде. И я всё равно, по-прежнему считаю, что нас спас доктор Низведский. У него имелись заранее заготовленные мешочки с продуктами, их он раздавал евреям, которые к нему приходили и говорил, куда им дальше идти, лечил их, кормил. После войны он переехал в Житомир. Там, к нему заскочил в дом раненый милицией преступник, так как двери его жилища всегда были открыты людям. Он помог ему, как доктор, остановил кровь. Но его потом арестовали, в качестве соучастника. Тогда евреи Тростянца собрались и написали коллективное письмо в суд, объяснив, скольким евреям он помог во время войны! Евреи Тростянца также пришли домой к моей маме, за её подписью. Мамы дома не было. Мне эти люди сообщили, что они собирают подписи, чтобы Низведского освободили. И я написала обращение - за маму. Потом, на суде зачитали моё письмо и сообщили, что честного медика просит освободить маленькая, спасённая им, девочка.

- Как добрались до Верховки?

- Когда мы направились в сторону гетто, в Верховку, нам навстречу вышли два полицая, среди них был бывший пастух Мыкола Золотарь. Мама очень обрадовалась. Когда-то, в мирное время, он сполна пользовался гостеприимством Ривы Шварц. Однако, война лишила его человечности. Увидев беженок, он зверски избил мою маму, до потери сознания. Второй полицейский не бил мою маму, а только смотрел. Меня они решили оставить, со словами: «Сдохла мама, и ребёнок сдохнет с голоду». Мама пролежала день и ночь и лишь на утро пришла в себя, я осталась рядом с ней. Потом мы кое-как (мама еле могла идти) направились в Верховку, где жила двоюродная сестра моего отца. Муж – жестянщик, она – домохозяйка, у них двое детей. После лагеря смерти, пребывание там казалось нам настоящим раем. Мы ели очистки от картофеля и стали потихоньку отходить от пережитого. Мама помогала местным крестьянам сажать, копать, обрабатывать землю и получала за это какие-то овощи и фрукты, в сыром виде. Мы не ели термически обработанную (варёную) пищу в течение трёх лет оккупации. Пережив ад в лагере смерти, я нашла во дворе того дома сломанный крестик, повесила его себе на шею и на всякий случай, не снимала его до конца войны. Именно в Верховке нас освободила Красная армия. 

- Сохранилось ли в вашей памяти, как к вам пришло долгожданное освобождение?

- Да, прекрасно помню. Раздался страшный грохот, все жутко перепугались. А потом появился советский танк, и на нём мелом, большими буквами, было написано: «На Берлин». Все узники гетто бросились к этому танку – оборванные, тощие, грязные, немытые три года. Помню, как мама встала перед ним на колени и целовала этот танк. До сих пор не могу слушать без слёз песню «День Победы.». Я уже пять лет не хожу в нашу синагогу, потому что всё время вижу мою маму, стоящую на коленях и целующую танк.

После освобождения Винницкой области, мы отправились к себе домой. Наш тёплый, гостеприимный дом в Тростянце, когда-то полный взаимной любви, детского смеха, нежности и счастья, был на тот момент разрушен. Это вышеупомянутый пособник нацистов Золотарь, от злости, что не может найти у нас ничего ценного, сломал наш дом, забрал из него все вещи, а из материалов нашего прежнего жилища – возвёл себе новое. Тогда же к нам пришла наша украинская соседка: «Рива, когда вас угнали в Печёру, соседи растащили всё из твоего дома, и я забрала твою кровать. Возвращаю». И она привезла на тележке нашу «убитую» кровать, на которой до войны спали мои братики. Потом к нам заглянула вторая женщина - украинка и отдала нашу подушку. И мы стали как-то обустраиваться, на этих развалинах. В 1945-м году вернулась из эвакуации мамина подруга Эстер, и мама рассказала ей всю нашу историю, в подробностях. Нас также отправили отметиться в сельсовете, что мы живы. В 1945-м году в Тростянце открыли школу, и мама меня туда записала. Ей тогда подарили три американских мешка, и из них мы сшили себе одежду. Из зелёной фетровой шляпы мне соорудили туфли.

Нас, семи - восьми - девятилетних ребятишек, которые не учились в годы войны, отправили всех в один класс. В школе у нас была очень строгая, пожилая учительница Олимпиада Ивановна, которую мы все боялись, сидели ровно на скамейках, не шелохнувшись и смотрели на неё. Зато на учёбе нам давали похлёбку и кусок хлеба. На самом деле, я 1938-го года рождения, а мама записала, что я - 37-го года, чтобы меня взяли учиться. Потом из эвакуации стали возвращаться уже мамины двоюродные сёстры, с мужьями и детьми. Они обсуждали всё произошедшее с ними на идише, а я сидела рядом, за столиком. Как бы делала уроки, но всё слушала. Потом они встречались по пятницам, читали молитвы за погибших. Никто из тех наших родственников потом не остался в Тростянце, все разъехались дальше. А я, признаться, в тот момент, очень боялась своего еврейства и не хотела слушать еврейский язык. Сейчас об этом сожалею, дополнительные знания – не помеха.

— Известно, что после освобождения Тростянца частями Красной Армии 13 марта 1944 г., в местечко вернулось не более де­сятка евреев, которым удалось убе­жать из лагеря и найти убежище в других зонах Транснистрии. Впоследствии, туда возвра­тились некоторые евреи-фронтови­ки и семьи, успевшие эвакуиро­ваться до оккупации. И уже в начале 1990-х гг. в Тростянце проживало не более тридцати стариков-евреев. Но вернёмся к нашей беседе… 

- В 1945-м году председатель нашего колхоза выделил грузовую машину, прибил доски, чтобы мы из неё не выпали, постелил солому и повёз нас в Печёру, на братские захоронения. Так мы получили возможность навестить своих погибших родных. Выжившая в лагере сестра отца, тётя Шейва, не поехала с нами, а мы с мамой очень хотели увидеть могилу папочки. Нас привезли к бывшему логову смерти, где опять организовали противотуберкулезный санаторий. Но мы не знали, где нам искать захоронения, никто не мог нам подсказать. Подошёл какой-то человек, мы поговорили с ним на украинском, он сказал, что знает, где могилы: «Покажу вам. Лично вывозил трупы из лагеря». Сначала, как мы поняли, замученных и убитых евреев хоронили здесь по одному, в одной яме. Потом, сами узники выкопали ещё две ямы. В них кидали каждый день очень много человек, причём как полуживых, так и мертвых, посыпали их землёй и уходили. И земля ещё долго шевелилась над ними. На следующий день, сверху бросали следующую партию трупов, и так - до самого конца. Мама спросила: «Где тут приблизительно трупы жертв, убитых в 1941-м году, там – мой муж». Наш новый знакомый показал это место. С 1945-го по 1997-й год я была на захоронениях в Печёре восемь раз. Потом из Германии туда уже ездил мой сын Рома.

- Ваш средний брат Илья остался жив. А что случилось с Ароном, старшим сыном в вашей семье?

- Когда мы вернулись в Тростянец, мама стала писать письма, чтобы узнать, где её фронтовик, старший сын Арон (Айзик)? И получила страшное извещение, что он погиб. Уже потом выяснилось, что он был на учёбе, но узнав, что Украину захватили, что там убивают евреев, вместе со своим лучшим другом Григорием Нейманом, вопреки всем уговорам - продолжить учёбу, отправился на фронт, был тяжело ранен в огне Сталинградской битвы и из-за ранений скончался. А младший брат Илья выжил, стал нас искать, написал в сельсовет письмо с просьбой – рассказать что-то о его семье. Оттуда сразу прибежали к маме и отдали ей эту весточку. И мама тут же послала ответную телеграмму на почту. В 1946-м году Илья приехал к нам в гости, взял машину, и мы сразу же отправились в Печёру, на могилы. Через пару месяцев после того, как братик уехал обратно, на учёбу, нас совершенно незаконно выселили из нашего же дома. Заступиться за нас было некому. И мы кинулись к тёте Шейве, в соседний дом. Её муж Ефим вернулся с фронта, где был ранен, одна нога короче другой, на груди – ордена, медали, член партии, инвалид. И ему сразу дали работу в сфере торговли. То есть, материально они жили хорошо. Тётя Шейва пекла вкусные, красивые хлеба. Детей у них не было. Но отношения мамы и тёти Шейвы совсем не складывались, и мы больше не могли у них оставаться. Потом мама сильно заболела, её увезли в больницу, а я жила год и восемь месяцев у маминой сестры Розы в местечке Песчанка. Замуж моя мама Рива больше не вышла.

- Понёс ли потом пособник нацистов, Мыкола Золотарь, заслуженное наказание?

- Понёс. Как я уже говорила, Золотарь, когда нас увели на верную смерть, обыскал весь наш дом и ничего не нашёл. Зато, от злости, развалил наше жилище и из материалов нашего дома построил себе свой дом. Много раз после войны я была в Тростянце и ни разу не могла подойти к этому зданию. Говорили, что там при входе лежало моё байковое платьице, и они вытирали им ноги. Но когда Винницкую область освободили, его арестовали, над ним состоялся суд. Маме было очень больно участвовать в нём на стороне обвинения, причём как морально, так и физически. И те мучительные травмы после избиения ещё ни раз проявлялись в её жизни. В итоге, Золотарю, у которого на тот момент была семья, дали 10 лет заключения. Вернулся он оттуда или нет – не знаю. Но то, что он получил заслуженное наказание за содеянное - считаю вполне справедливым и честным. 

- Итак, из вашего дома, точнее из этого, что от него осталось, вас выселили. С тётей Шейвой - не сложилось, мама вышла из больницы и забрала вас. Что было дальше?

- Мы поселились в ужасной пристройке, через крышу которой протекал дождь, с холодными стенами и крысами. Шёл 1951-й год. Илья Шварц, мой брат, узнав о наших неприемлемых условиях жизни, сказал мне: «Закончишь школу, приеду и заберу вас». Я закончила 7-ой класс. Илья приехал и забрал нас в офицерское общежитие в своём городе, где он работал. До отправки на фронт, Илья трудился на заводе у станка и спал около него же. Ему было очень тяжело. При этом, он рвался на фронт. В декабре 1942-го года он уже был в армии. Закончил лётное училище. В 1954-м году женился на девочке из Джурина, тоже пережившей гетто, потерявшей своих близких.

- Куда, после школы, поступили вы?

- Я в 1955-м году закончила 10-й класс, мне очень нравилась химия. Сначала отправилась поступать в Житомирский фармацевтический техникум, но, к сожалению, не поступила, комиссии не понравилось, как я написала сочинение. Потом, в Винницком медицинском техникуме открылся факультет, обучающий старших медицинских сестёр, для дальнейшей работы в детских садах. Туда я поступила и училась на одни пятерки. У нас преподавали настоящие врачи, профессионалы своего дела. После обучения мне дали направление на работу в Немиров. Вышла замуж за еврея Владимира Горлачёва, родила двоих замечательных сыновей.

- Когда и где вы впервые начали рассказывать о Холокосте?

- Находясь в Советском Союзе, я никогда не рассказывала окружающим о том, что мне пришлось пережить, очень боялась, не знала, чем это обернётся. Во-первых, о Холокосте не говорили до перестройки, во-вторых, мы выжили на оккупированных территориях. Просто опасалась открыто сообщать об этом. Тогда это было не принято, и очень долго я хранила всю боль - глубоко в себе. Спусковым крючком к тому, чтобы я начала рассказывать, послужил тот самый случай, о котором упоминала ранее. Когда в синагогу Нюрнберга привезли выставку, и завязался наш разговор о концлагере Печёра. 

- Как прошла ваша адаптация в Германии?

— Непросто. Мы приехали сюда в 1997-м году, из Винницы, чтобы мой муж, страдавший проблемами с сердцем, смог бы получить качественное лечение, но перед нашим отъездом в Германию, Владимир внезапно умер. Похоронили его в Виннице. В Германии мы переехали в Нюрнберг. Я весьма сложно привыкала к новому месту. Но через три года нахождения в стране - взяла себя в руки, начала посещать языковые курсы, погрузилась в жизнь местной еврейской общины. Хотя каждый раз, когда вижу колючую проволоку на заборе, мне становится не по себе. Сейчас мне не так важно, чтобы люди прочитали моё имя, как бывшей узницы концлагеря. Но мне так хочется, чтобы будущее поколение знало и помнило о массовых преступлениях нацистов, точнее – о страшном лагере в селе Печёра, унёсшем жизни тысяч невинных евреев. Вот поэтому я сегодня веду широкую просветительскую деятельность, выступаю в общинах, церквях, перед молодёжью, даю интервью, делаю в этой области всё, что в моих силах. И мне, наконец, стало легче на душе, ведь я выполнила пожелание той, что пела в лагере песню: «Я песню новую пою. Мои евреи - никто нам не поможет. Никто нас не спасёт. Прошу лишь об одном, мои друзья-евреи. Пусть правду хоть один из нас до мира донесёт!». В середине октября 2025-го года, снова выступала перед большим залом людей, от германского общества Христианско – еврейской дружбы. Собралось более 130 человек, мне понадобилось два часа, чтобы рассказать. В конце концов, я не выдержала и всё-таки заплакала, поразившись самой тёплой, искренней реакции собравшихся…

Автор выражает искреннюю благодарность Леониду Тёрушкину, заведующему Архивом Центра «Холокост», за помощь в подготовке публикации.

Стоит отметить, что как и предыдущая книга Яны Любарской "Ими гордятся репатрианты", эта книга также будет выпущена в издательстве Центра "Sholumi", под руководством Шауля Симан-Тов.

Источник: Еврейская панорама