«Евреи добрее и дружелюбнее русских»: ростовчанка съездила на отдых в Израиль и осталась там навсегда
Если думаете, что евреи ходят в дорогущих кольцах на пальцах, то это не так
Ростовчанка Талия уже год живет в Израиле, в Хайфе — по местным меркам, довольно крупном портовом городе. С 20 лет девушка начала интересоваться еврейской культурой, изучать их историю и традиции. Талия поехала в Израиль всего на несколько месяцев, но вернуться уже не смогла. Полгода назад она получила гражданство.
Как ростовчанке живется на новой родине, и какие они — израильтяне, читайте в материале «Блокнот Ростов».
— Как ты решилась переехать в Израиль и почему именно туда?
— Изначально я и не собиралась переезжать. Поехала на 10 дней, мне понравилось. Стала узнавать, как можно остаться там на более длительное время. В итоге нашла программу на восемь месяцев для молодежи и решила попробовать. В Израиле познакомилась с парнем и, когда программа закончилась, я собралась уезжать. Но он уговорил остаться и предложил жить вместе. Уже полгода, как я получила гражданство.
— Тяжело было ехать в незнакомую страну, где никого из близких нет?
— Да, очень тяжело. Я прилетела в Израиль где-то около 12 часов ночи год назад. Там стояли встречающие с шариками и плакатами. И мне стало так обидно и грустно, что меня здесь никто не ждет. Я даже расплакалась. И первое время было тяжело и страшно. Вечерами сидела и плакала от того, что я тут никому не нужна.
— Ты знаешь иврит? На каком языке разговаривают местные жители?
— Первые несколько месяцев я разговаривала на английском, тут 95% населения его понимает. Даже в кинотеатрах на иврите пишут титры, а сам фильм идет на английском. Учить язык было очень тяжело. Для начала, они пишут справа налево. И это не похоже на привычные мне буквы. При письме делают мало пробелов. Первое время было невыносимо. Но сейчас я уже привыкла. В программе, по которой я приехала в Израиль, у нас было обучения иврита. Сейчас уже понимаю, что мне говорят, могу сама что-то объяснить. Ходила в больницу на прием и разговаривали на иврите, работала с ивритоговорящими людьми. Сейчас мне иногда легче объяснить что-то на иврите, чем на английском, например.
— В каком городе ты живешь? Чем он отличается от Ростова?
— Я живу в Хайфе. Это один из самых крупных северных городов. Здесь живет около 350 тысяч человек, что, в сравнении с Ростовом, конечно, намного меньше. Но вот в Иерусалиме живет где-то 900 тысяч человек, поэтому мой город считается крупным.
Сейчас тут в среднем +20 градусов. Зимой идут дожди. Здесь не бывает минусовой температуры, но из-за того, что в Израиле повышенная влажность, в квартирах очень холодно. Я сплю под теплым одеялом и, наверное, хотела бы еще в валенках, потому что по утрам тут настоящий дубак. Но здесь нет центрального отопления. Вода нагревается бойлерами. Есть электрические, есть и те, которые нагреваются от солнца. У нас в квартире установлено два. Еще в Израиле почти нет газового оборудования, все электрическое.
Здесь отличается банковская система. В Ростове ты платишь карточкой в магазине, деньги с нее списывают сразу. В Израиле у тебя есть общий счет, а карточка как посредник. И за все твои покупки деньги списываются со счета раз в месяц.
У нас в городе есть платная дорога. Всего их три в Израиле. Можно быстро через тоннель добраться до самого большого торгового центра в Хайфе. Кстати, торговые центры идут вниз. Ты заходишь и оказываешься на нулевом этаже, а дальше -1; -2; -3. То есть они в землю строят.
— Как насчет безопасности в твоем городе?
— Израиль — многонациональная страна, здесь живут люди разной национальности. Очень часто тут стычки, бывает, что убивают кого-то. В июне или июле была забастовка. Убили эфиопа и его соотечественники перекрыли дорогу, связывающую Хайфу и Тель-Авив. Людям приходилось идти пешком.
— В Ростове часто жалуются на бездомных собак, как с этим обстоит в Израиле?
— Я их не видела. А вот кошек тут много. Я еще в таком районе живу, где много русских бабушек и сердобольных старушек, которые этих котиков любят подкармливать. Они такие толстые тут ходят.
Еще ночью приходят кабаны искать еду. Хайфа находится на горе Кармель. На ней они и живут. Под моим домом что-то вроде рощи, там обитают койоты.
— Как местные жители относятся к русским?
— Израиль — это страна эмигрантов. И это, на мой взгляд, большой плюс. Здесь около 2 млн русскоговорящих людей. Процентов 90 — это приезжие. Поэтому все были в тех ситуациях, когда им нужна была помощь. Поэтому если ты что-то спрашиваешь и не понимаешь, то тебе подскажут.
— Какие местные жители, что их отличает от русских?
— Как мне показалось, местные более дружелюбные и открытые. В них не так много злости, как в русских людях. Интересно, что детям в Израиле практически ничего не запрещается. Ребенок может спокойно кататься по полу в супермаркете. Для израильтян нормально, что дети до трех лет ходят в памперсах. Иногда в 8-9 лет ходят с соской. Очень много толстых детей, особенно в арабских семьях. И они носят то, что им нравится. Полные девочки спокойно ходят в юбках или коротких шортах. К их уверенности в себе мне было тяжело привыкнуть.
Им позволяют дольше быть детьми. Считается, что их воспитывает не школа, не дом, а армия. Туда идут все. По здоровью можешь попасть не в боевые части, а стать секретарем. Еще в семьях очень редко бывает всего один ребенок. Обычно 2-4. Если один, то скорее всего, это русские.
— Правдивы ли все стереотипы о евреях, например, их любовь к деньгам?
— Ну, а кто не любит деньги? Они нужны всем, например, для того, чтобы оплатить интернет и писать или читать эти статьи. Если думаете, что евреи ходят в дорогущих кольцах на пальцах, то это не так.
— Правда ли, что они худенькие и щуплые?
— Вот вообще не замечала. Самое любимое блюдо здесь — это фалафель. Хлеб с бобовыми, еще и в соусе. Не сказал бы, что это очень диетическая пища.
— Носят ли они пейсы?
— Ну как, есть евреи светские, а есть религиозные, которые чтят традиции своих предков. Пейсы носят, потому что так религия говорит, это нормально.
— Скучаешь по Ростову?
— Я очень скучаю по родителям, по брату и по кошке. С мамой у меня очень хорошие отношения и привязанность сильная. Мне нравится приезжать в Ростов. Видишь какие-то изменения, раньше все это на моих глазах происходило, а теперь я как гость. Это совсем другое чувство.
Но если бы я проживала свою жизнь еще раз, то, несмотря на все трудности, с которыми столкнулась, я бы все равно переехала в Израиль. Мне понравилось то, что в другой стране тебя никто не знает, как бы дается шанс начать все сначала.
Антонина Курская
Источник: Блокнот-Ростов
Читайте также
Все материалы рубрики
Как иногда пишется история
В качестве конкретных примеров своего тезиса Барон привел в докладе Нюрнбергские законы
Юрий Табакрелигиовед и переводчик
Выдающийся еврейский историк ХХ в. Сало Уиттмайер Барон, чей фундаментальный 18-томный труд «Социальная и религиозная история евреев» выпускает на русском языке издательство «Книжники», весной 1942 г. опубликовал статью «Еврейский фактор в цивилизации Средневековья», основанную на сделанном незадолго до того докладе в качестве президента Американской академии еврейских исследований (AAJR).
Доклад начался с несколько неожиданного тезиса, опровергающего довольно широко бытующее и поныне мнение: «Когда мы называем Нюрнбергские законы возвращением к средневековью, мы клевещем на средневековье — что следует из всякого сравнения с законодательством нацистской Германии и фашистской Италии». Он отметил, что «средневековое еврейство, хотя и страдавшее от ограничений, тем не менее было привилегированным меньшинством в любой стране, где его вообще терпели».
Сало Барон
В известной степени доклад развивал тему его революционной статьи «Гетто и эмансипация» (1927), где Барон подверг критике «слезливую концепцию еврейской истории», идущую от великого немецко-еврейского историка Генриха Греца. Немецкий историк рассматривал историю евреев, особенно в период средневековья, как характеризовавшуюся беспримерными страданиями, бесконечным мученичеством, постоянными унижениями. Барон же утверждал, что «широко распространенное мнение о еврейской жизни в средневековой Европе, как состоявшей из непрерывной цепи миграций и страданий, бесправия и унижений, следует отнести к заблуждениям», добавив, что средневековье было не столь «мрачным для евреев, в сравнении с прочим населением, как это принято считать».
В качестве конкретных примеров своего тезиса Барон привел в докладе Нюрнбергские законы, принятые в нацистской Германии в 1935 году, запрещающие смешанные браки и интимные отношения между евреями и арийцами, одновременно указав, что в средние века, даже при существовании очень неясных запретов в сфере сексуальных отношений, обширные социальные контакты между евреями и христианами часто помогали эти запреты обходить и «смешанные браки, а тем более, незаконные связи были распространены гораздо шире, чем это указывается в источниках».
Обращение в докладе к политической ситуации начала 1940-х гг. вполне объяснимо, но возможно, что для выбора темы и примеров у Барона было еще одно, весьма конкретное обстоятельство. В 1932 г. он сменил в должности пресс-секретаря AAJR блестящего медиевиста профессора Дэвида Блондхайма, крупнейшего специалиста по французскому и еврейско-романским языкам средневековья. 48-летнего Блондхайма уволили (хотя не изгнали из Академии) после его женитьбы на 37-летней Элеоноре Лэнсинг Даллес, дочери пресвитерианского пастора (будущие глава американской разведки и госсекретарь США, Аллен и Джон Фостер Даллесы, были старшими братьями Элеоноры. Дед и дядя Элеоноры некогда тоже были госсекретарями США). Дэвид и Элеонора познакомились в Париже, где она писала докторскую по экономике, а он изучал особенности французского языка средневекового еврейства. Их первый поцелуй, как впоследствии писала Элеонора, случился на «залитой лунным светом опустевшей площади перед Нотр-Дамом».
После заключения гражданского брака состоялась религиозная церемония, которую провел зять Элеоноры — муж ее сестры, протестантский пастор. Правда, церемония отличалась некоторым своеобразием; учитывая уважение Дэвида к еврейской традиции (хотя он и не был ортодоксом), Элеонора потребовала у зятя, чтобы тот «провел службу, как считает нужным, пусть с упоминанием Иисуса, но вот о Христе хорошо бы не упоминать».
Они планировали завести двух детей. Но в марте 1934 г., когда Элеонора вынашивала их первого ребенка, Дэвид покончил с собой. Сына, родившегося через семь месяцев после смерти мужа, Элеонора назвала Дэвидом. Больше она замуж не выходила, удочерив еще одного ребенка. О причинах самоубийства выдвигались разные версии. Более 40 лет спустя, уже одна из известнейших женщин Америки, внесшая немалый вклад в социально-экономические преобразования своей страны и Европы, профессор и известная американская писательница Элеонора Лэнсинг Даллес, в главе своих мемуаров, посвященной мужу и полной любви, написала, что ей до сих пор неизвестно, отчего покончил с собой Дэвид. Она умерла в 1996 г., в 101-летнем возрасте, в доме престарелых.
Могила Блондхайма
В любом случае, реакция коллег по AAJR на брак Дэвида и Элеоноры, и особенно сооснователя Академии и одного из ее предшествующих президентов, тоже великого еврейского ученого Луиса Гинцберга, вряд ли добавила приятных ощущений в жизнь Дэвида, как в моральном, так и финансовом отношении. Именно Гинцберг, крайне негативно относившийся к смешанным бракам, настоял на увольнении Дэвида из AAJR и Еврейского издательского общества (JPS). Другие коллеги отнеслись к увольнению Дэвида с большим пониманием. Александр Маркс, еще один крупный американский еврейский историк и библиограф, позже сменивший Гинцберга в должности президента AAJR, написал Элеоноре: «У меня нет слов, насколько мне жаль, что наше такое плодотворное и теплое сотрудничество в интересах Академии уже не может продолжаться как раньше». Маркс, знавший Блондхайма не одно десятилетие, впоследствии помогал д-ру Элеоноре Даллес готовить второй том французской монографии ее покойного мужа о языковых заимствованиях в комментариях Раши на Талмуд, увидевшей свет в 1937 г.
Барон мог заострить внимание в своем докладе на любовных отношениях в средневековье и на современной политике нацистов, помня о судьбе своего предшественника в должности пресс-секретаря AAJR и очень ему сочувствуя. Тогда, косвенным образом, это был и упрек членам Академии. Конечно, это только гипотеза, но если она справедлива, то образ великого историка становится еще более светлым.