Москва еврейская. Большая Бронная. Памятник Шолом-Алейхему
Москва еврейская лишена помпезности. Памятники её скромны, как будто наученные при жизни «не выставляться», они и в каменном своём обличье не любят повышенного внимания.
Москва еврейская лишена помпезности. Памятники её скромны, как будто наученные при жизни «не выставляться», они и в каменном своём обличье не любят повышенного внимания. И добрый, светящийся грустным юмором Шолом-Алейхем стоит тоже в тихом месте. Он прячется среди деревьев в тупичке, образовавшемся в том месте, где Большая Бронная упирается в Малую. И его хорошо видно, наверное, только со стороны Большой Бронной. Но надо как-то специально встать, дождаться, чтобы не заслоняли машины... И всё же место хорошее. Рядом, совсем недалеко, синагога и Театр на Малой Бронной, бывший ГОСЕТ, где долгое время шел спектакль «Тевье-молочник». Мне удалось узнать, что памятник был сооружен по идее скульптора Чернова, никто ему не делал заказа и средства на установку скульптор искал у многих состоятельных евреев, но быть спонсором никто из них не захотел. Деньги дал совершенно неожиданно русский человек - руководитель фирмы «Русское золото» Александр Таранцев. Дал не всю сумму, и пришлось урезать смету, что-то менять в проекте. Но памятник был установлен и открыт в декабре 2001 года.
Судя по тому, как прожил свою жизнь Шолом-Алейхем, он и не мечтал о памятнике. А вот книги - это другое дело. Вот что он написал в посвящении своим детям к книге «С ярмарки»:
«Читайте время от времени эту книгу. Быть может она вас или детей ваших чему-нибудь научит - научит, как любить наш народ и ценить сокровища его духа, которые рассеяны по всем глухим закоулкам необъятного мира. Это будет лучшей наградой за мои тридцать с лишним лет преданной работы на ниве нашего родного языка и литературы».
И дети, и внуки его были любимы невероятно. Вечно переезжавшая с места на место семья была скитальцем, как и сам писатель. Но скорее в хорошем смысле. Они жили в Киеве - Егупце, как называет его Шолом-Алейхем в одном из своих произведений, в Одессе, в Женеве, в Нью-Йорке...
Внучка писателя Бел Кауфман недавно отметила свой 100-летний юбилей, она писательница и живёт в Нью-Йорке. Вот что она пишет в своих воспоминаниях о дедушке: «Он обожал меня и мою двоюродную сестру Тамару, которая была на пять лет старше. Помню, как мы втроём гуляли по Женеве и он, показывая на горы, говорил: «Видите эту гору, я дарю её Тамарочке, видите это озеро - я дарю его Белочке». Когда я выросла, я поняла, что его настоящий подарок - любовь к людям и к юмору, гораздо важнее выдуманного им подарка - озера. А ещё во время прогулки я крепко держалась за его руку, потому что он мне говорил: чем крепче я буду держаться, тем лучше он будет писать. Так теперь я всегда шучу, что если вам нравится, как он пишет, то это из-за меня. Я очень крепко держалась!».
И невероятно тёплые, яркие воспоминания оставил нам друг Шолом-Алейхема Мордхе Спектор. Они начинали свою писательскую карьеру одновременно и в одной и той же газете.
«Я начал с публикации романа в начале 1883 г., а Шолом-Алейхем дебютировал рассказом «Два камня» - спустя полгода, в начале июля. Под рассказом он подписался как Шолом Раб-вич. Понятно, что я еще тогда не знал о писателе Шолом-Алейхеме, и он не знал ничего обо мне, хотя мы и жили в одной губернии (Киевской): он в Белой Церкви, а я в Умани. Когда я в этот же год был вызван в редакцию «Юдишес Фолксблат», то сразу же в Петербурге получил первое письмо от Шолом-Алейхема, написанное на нескольких листках и полное шутливого негодования: «Постойте, где это слыхано на всём белом свете…».
В чем же дело? - Я ехал из Умани в Петербург, через Белую Церковь, где он, «знаменитый автор «Двух камней», живет, и не остановился у него «постоем»!.. Поэтому он в своём письме, полном шуток и юмора, описывал, какой бы он ужин для такого гостя как я закатил, перечисляя все семьдесят еврейских причуд; затем какую постель мне бы постелили: две перины, штук пять подушек, кроме того, две маленьких «думки», набитых лишь нежнейшим белым пухом, ради чего белоцерковские жёны несколько зим выхаживали гусей, а перья выщипывали дюжина старух, долгими зимними ночами.
Далее он писал, что такого гостя он задержал бы до субботы, и весь город послал бы ему на дом кугель, варенья и вина, и кантор лучшей синагоги явился бы к субботнему столу со своей прислугой, и к субботней ночи, сразу же после «хавдалы», зятёк его соседа, шелковый молодой человек, играющий на скрипке, зашел бы ради такого гостя со своей скрипочкой и играл бы до подачи красного борща, сваренного в честь субботнего вечера, как принято; и все мальчишки города, и все молодые женщины со своими мужьями набежали бы послушать скрипку, и заглядывали бы в щёлки освещённых окон…
«Теперь я вас спрашиваю, - пишет шутливо Шолом-Алейхем в своем первом письме ко мне, - почему вы не остановились «постоем» у меня в Белой Церкви? Вы, наверно, найдёте оправдание для себя, что не знали, живет ли в Белой Церкви «известный автор» Шолом-Алейхем, но эта отговорка для других, а не для писателя, который печатается в газете. Потому что писатель, удостоившийся быть напечатанным в газете, должен знать всё, чего не знает простой смертный».
Кажется, что огромный пласт литературного наследия Шолом-Алейхема - это его письма. Ведь он писал много, подробно и многим людям. И в каждом письме море доброго юмора, невероятное количество мелких деталей и подробностей. Возможно, когда-нибудь будут изданы и письма. Но и сейчас Шолом-Алейхем практически единственный писатель, который в большой литературе представляет литературу на идиш. Еврейскую литературу как таковую. Нет человека, который бы не слышал про Тевье-молочника. А в исполнении Евгения Леонова эта роль стала настоящим шедевром. Книга «Тевье-молочник» больше всех других произведений Шолом-Алейхема изобилует цитатами из «Священного писания».
В еврейском оригинале все эти цитаты Тевье произносит на древнееврейском языке оригиналов Библии, Талмуда или молитв, и переводит их на еврейский язык (идиш) по-своему, то есть, искажая их прямой смысл, не потому, что он не понимает их действительное значение, а потому, что этим он хочет показать несоответствие между «Священным писанием» и действительной жизнью.
Шолом-Алейхем - писатель парадоксальный. Одна из самых грустных и страшных его повестей, «Заколдованный портной», заканчивается высказыванием, которое уже давно живет вне своего контекста. Вот оно: «Смеяться полезно. Врачи советуют смеяться». Видимо, в этом секрет произведений Шолом-Алейхема, который многие пытаются разгадать - они живут и живут, и все также любимы. Секрет этот в добром юморе, несмотря ни на что. Наш еврейский способ жить.
На его надгробном камне написаны стихи - его собственная элегия в прозе. «Здесь лежит человек, который посвятил свою жизнь тому, чтобы другие смеялись. Но когда они смеялись, он втайне тихо плакал».
Автор: Материал подготовил Гарик Канаев
Композиторы - евреи. Джордж Гершвин. Жизнь в блюзовых тонах
В 1893 году из Санкт-Петербурга отплывал пароход в длинный путь, он направлялся в Америку. На пароходе было много еврейских семей, бежавших от погромов, от нищеты и унижений.
В 1893 году из Санкт-Петербурга отплывал пароход в длинный путь, он направлялся в Америку. На пароходе было много еврейских семей, бежавших от погромов, от нищеты и унижений. Всем им мерещилась вдали, в сизом тумане, новая счастливая жизнь. И вот тут-то, на этой палубе, и познакомились Марк Гершович и Роза Брускин. Потом, уже в Америке, они поженились. Двое их сыновей родились один за другим, с разницей в два года. И всё было прекрасно, жизнь налаживалась. Мальчишки росли, хулиганили. Особенным сорванцом был Джордж, к тому же он плохо учился в школе, и отец, глядя на него, вздыхал: «Господи, что получится из этого мальчика?!». Так продолжалось ровно до тех пор, пока Джордж не услышал впервые и не был околдован звуками скрипки.
Это был концерт Макса Розенцвейга. После концерта Джордж решил, во что бы то ни стало дождаться скрипача, и пошёл к выходу, где простоял очень долго под проливным дождём. Когда понял, что музыкант давно уехал, выйдя с чёрного хода, помчался к нему домой. В последствии молодые люди подружились, и именно в доме у Розенцвейга Гершвин учился играть на фортепиано, подбирая известные мелодии на слух. Родители предпринимали несколько попыток выучить Джорджа музыке, нанимали ему хороших учителей, но те долго не выдерживали строптивый характер мальчика, и Гершвин на всю жизнь так и остался без настоящего классического образования. Он этого стеснялся, комплексовал, но многие даже не догадывались, что Джордж - великолепный самоучка, достигший совершенства своим трудом и природным талантом.
Много позже, когда Гершвин был уже популярным композитором, будучи в Париже, он познакомился с Морисом Равелем и попросил его дать ему несколько уроков композиции.
- Но зачем Вам учиться? - спросил Равель. - Вы и так знамениты. Сколько Вы зарабатываете?
- Сто тысяч долларов в год, - смущённо ответил Джордж Гершвин.
- Потрясающе! - воскликнул Равель. - Тогда я хотел бы сам брать у Вас уроки!
А начинал Гершвин как тапёр, как пианист в каком-то издательстве и параллельно сочинял музыку, которой заваливал бродвейских продюсеров. Главное было не сломаться, ведь мюзиклы «не шли». Помог, видимо, природный оптимизм и вера в свои силы. И вот в 1924 году случилось замечательное событие в жизни Гершвина - мюзикл на его музыку «Lady, Be Good» стал хитом Бродвея. Для этого шоу Гершвин написал композицию, которую многие считают одной из лучших любовных баллад XX века, - «Любимый мой» («The Man I love»). Успех мюзикла принёс хорошие деньги, и семья смогла переехать в новый дом, выбравшись из трущоб бедного района.
Джордж был довольно хорош собой, у него была красивая фигура, и женщины обращали на него внимание, особенно после успеха его постановки на Бродвее. Любовные похождения Гершвина, если не отдельная тема, то всё же тема, требующая отдельного рассказа. Здесь хотелось бы сказать лишь, что женщины для Гершвина были всё же только источником вдохновения. Будь это не так, он погряз бы в амурных историях и мир не узнал бы лучших его произведений. Среди его любовниц были: актриса Полет Года, жена Чарли Чаплина, французская кинозвезда Симон, танцовщица Маргарет Монж... Естественно, светская хроника сообщала обо всех романах Гершвина со звездами. Однако Гершвин не любил ни одну женщину до такой степени, чтобы на ней жениться. Его старый друг Оскар Левант как-то сказал: «Послушай, Джордж, если бы тебе пришлось начать жизнь с самого начала, ты что, опять влюбился бы только в себя?».
Говорят, однажды Гершвин был с друзьями на какой-то вечеринке. Он сидел в кресле, а у него на коленях удобно устроилась красивая молодая женщина. Они начали о чём-то шептаться, но в этот момент Гершвина попросили поиграть на пианино. Он так резко вскочил на ноги, что женщина упала на пол. Он просто тут же позабыл о её присутствии, как только речь зашла о музыке.
Из воспоминаний Рубена Мамуляна: «Однажды вечером меня пригласили присоединиться к компании друзей, собравшихся в некоем маленьком заведении под названием «Клуб на углу». Там были Джин Гуссенс (довольно известный английский дирижер), пианист Артур Рубинштейн и худой юноша, которого я прежде никогда не встречал. Мне представили его как Джорджа Гершвина, сочинителя песен. После обыкновенного милого разговора, бутербродов и пива Рубинштейн стал играть на рояле - он играл, разумеется, блестяще, что-то из великой старой классики... Потом попросили сыграть Гершвина... Я никогда не забуду своего сильнейшего первого впечатления от новизны и свежести этой музыки - от чудесных красок, яркости разнообразнейших ритмов, силы и властности, которые ещё подчеркивали громадные достоинства его идей. После того как он сыграл, я решился спросить его: - А как вы думаете назвать это, мистер Гершвин? Он сказал, что хотел бы, чтобы в названии было слово Blue (не только синий или голубой цвет, но в Америке - ещё и своего рода «хандра, печаль») - видимо что-то вроде «Rhapsody in Blue».
Тем временем на Бродвее один за другим ставятся мюзиклы Гершвина, и каждый раз аншлаг и оглушительный успех. Отдельные мелодии звучат по радио, их напевают все вокруг. Гершвин становится знаменит. Особенно после постановки оперы-мюзикла «Порги и Бесс», где соединились в одном произведении оперные арии, негритянские напевы и джазовые мелодии. Критики его за это ругали, друзья и почитатели были в восторге. Лишь тема любви чернокожих Ромео и Джульетты в то время была в Америке несколько спорной, общество ещё не было таким политкорректным. Но мелодии были великолепны!
И будущий шедевр принес будущему классику довольно серьезный убыток в 10 000 долларов. «Ничего страшного, - сказал с улыбкой Джордж Гершвин своему расстроенному продюсеру. - Я думаю, что лет через пятьдесят «Порги и Бесс» обязательно принесут доход». Да, конечно, так оно и было. До сих пор мюзикл «Порги и Бесс» считается непревзойденным шедевром своего жанра. И доходы приносит баснословные.
Однако работа над ним подорвала здоровье Гершвина. Сказалось физическое и эмоциональное перенапряжение последних лет, и Гершвин внезапно почувствовал себя усталым и временами беспомощным. Он начал забывать написанные мелодии, временами не мог вспомнить элементарные вещи, и ему пришлось обратиться к врачу. Диагноз был страшным - опухоль головного мозга. Была сделана операция, но Гершвин скончался, не приходя в сознание. Это было для многих абсолютно неожиданно. Произошло все слишком быстро.
По сей день звучат мелодии Гершвина в мюзиклах на Бродвее, их включают в свои выступления лучшие джазисты мира, их исполняют поп- и рок-звезды. Красивая, долгая жизнь прекрасных мелодий.
Автор: Материал подготовил Гарик Канаев