Советская Суламифь: загадочная жена наркома Ежова
Она любила фокстрот и шампанское…
Ее называли и карьеристкой, и нимфоманкой, и сталинской шпионкой… А была Женя Хаютина-Гладун-Ежова, урожденная Фейгенберг, скорее всего, просто любвеобильной модницей, запутавшейся в своих многочисленных мужчинах. Среди которых были и такие тузы, как писатели Исаак Бабель, Леонид Соболев, Иван Катаев (однофамилец Валентина Катаева), Михаил Шолохов, полярник Отто Шмидт…
Родилась Евгения (Суламифь) Соломоновна Фейгенберг в 1904 году в Гомеле, младшим ребенком в многодетной еврейской семье. При рождении получила имя Суламифь, которое посчитала несовременным и назвалась Евгенией. В семнадцать вышла замуж за простого слесаря, взяв его фамилию: Хаютина. С этой фамилией и осталась, несмотря на то что вскоре ушла от первого мужа ко второму, куда более перспективному, — директору московского издательства «Экономическая жизнь» Алексею Гладуну.
Евгении двадцать, она в Москве, модничает, кружит головы мужчинам. Легко идет по жизни — танцуя фокстрот. Она любила фокстрот и шампанское… Гладун был направлен на дипломатическую работу — вторым секретарем полпредства СССР в Великобритании, а вместе с Алексеем Федоровичем в Лондон уехала и Женя. Там она стучала себе по клавишам печатной машинки в дипкорпусе. Такой вот полет яркой птички Женечки: провинциальный Гомель, веселая Одесса, модная Москва, западный Лондон. А потом — европейский Берлин, куда перевели Гладуна.
Мужа отозвали в Москву, а Евгения осталась в полпредстве. Там-то, в Берлине, у нее и закрутился сумасшедший роман с автором «Конармии» Исааком Бабелем. Десять лет спустя арестованный за антисоветскую деятельность писатель опишет свой роман с Женей Хаютиной совсем не романтично. «В первый же день приезда я зашел в торгпредство, где встретил Ионова, знакомого мне еще по Москве. Ионов пригласил меня вечером зайти к нему на квартиру. Там я познакомился с Гладун, которая, как я помню, встретила меня словами: «Вы меня не знаете, но вас я хорошо знаю. Видела вас как-то раз на встрече Нового года в московском ресторане». Вечеринка у Ионова сопровождалась изрядной выпивкой, после которой я пригласил Гладун покататься по городу в такси. Гладун охотно согласилась. В машине я убедил ее зайти ко мне в гостиницу. В этих меблированных комнатах произошло мое сближение с Гладун, после чего я продолжал с ней интимную связь вплоть до дня своего отъезда из Берлина».
Но Бабель был не единственным увлечением замужней Евгении. Отдыхая на курорте в Сочи в 1929 году, она познакомилась с Николаем Ежовым — тогда еще невзрачным чиновником ЦК партии. Но цепкая Женя разглядела в нем какую-то карьерную перспективу, и не ошиблась. Курортный роман перерос в предложение руки и сердца. Хаютина ответила согласием и быстро развелась с Гладуном.
Женская интуиция не подвела: вскоре Ежов стал наркомом внутренних дел.
У него очень много работы. Надо чистить молодое советское государство от враждебных элементов. И он старался. Именно коротышка Николай Ежов стал одним из главных организаторов массовых репрессий, получивших позже название «Большой террор». Бывший в 1920-е годы руководителем Ежова Иван Москвин писал о своем подчиненном: «Поручив ему что-нибудь, можно не проверять и быть уверенным — он все сделает. У Ежова есть только один, правда, существенный недостаток: он не умеет останавливаться. Иногда существуют такие ситуации, когда невозможно что-то сделать, надо остановиться. Ежов — не останавливается…»
Ах, если б прозорливая Евгения могла увидеть будущее! Но тогда, в начале 1930-х, она была очень счастлива. Женя Хаютина-Ежова возглавляла популярный журнал «СССР на стройке». На ее энергию и свет, как мотыльки на огонек, слетались ярчайшие представители советской прозы. Многие, чего уж скрывать, были влюблены в жену наркома. Она играла на рояле, пела, была всегда энергична и полна планов. И все ей было интересно. Новые авторы, новые идеи, новые постановки в московских театрах. Недоброе женское общество за глаза называло Евгению Соломоновну «Стрекозой» — дескать, все порхает, все веселится, все танцует фокстрот!
У Жени была подруга, Зина Гликина. Их дружба вела отсчет практически с детства — с Гомеля! Гликина работала секретарем иностранной комиссии Союза писателей, а по совместительству — была любовницей Николая Ежова. У подруг не было секретов друг от друга. Измена не считалась серьезным проступком. Зина тоже была в курсе амурных дел Евгении. И знала, что Женя все время влюблена.
В литературном салоне Ежовой-Гликиной собирались исключительные мужчины. Талантливые, озорные, прижизненные классики. Главный редактор журнала «Огонек» Михаил Кольцов, полярник Отто Шмидт, певец Леонид Утесов, Сергей Эйзенштейн, Самуил Маршак — всех не перечислить... Женя слегка расстраивалась, что ее такая наполненная женская жизнь была лишена одной составляющей: материнства. Не давал бог детей. Что ж, и это смог поправить всемогущий Ежов. Удочерили в 1933 году пятимесячную девочку, Наташу. И снова — черно-белая фотография. Где-то на даче, на открытой веранде, кадр счастливой жизни: кудрявое дитя, удивительно похожее на свою приемную маму, в кресле-качалке. На спинку кресла облокотилась Женя в сарафане, с обнаженными плечами, веселая, улыбчивая. Жизнь — полная чаша.
Счастье и беззаботность из этой яркой жизни уходили постепенно. Начали пропадать завсегдатаи литературного салона. Арестовали бывших мужей Жени — и Хаютина, и Гладуна; арестовали брата Илью.
Она искала спасения там, где привыкла его находить: в мужских объятиях. Михаил Шолохов — автор нашумевшего «Тихого Дона», депутат Верховного Совета СССР, любимец Сталина — то самое «крепкое мужское плечо». Они встречались в гостинице «Националь», и она плакала, просила защиты и помощи.
Знала ли Женя, что за их встречами следят? Что все тщательно фиксируется в стенограмме: целуются, ложатся вместе. Что записано все, до малейшего вздоха. И это такое интимное и проникновенное: «Тяжелая у нас с тобой любовь, Женя». И ее такое бабье и беззащитное: «Что же нам делать, Мишенька?»
Все записано. И Николай Ежов уже, маленький и яростный, как всегда, пьяный, сидит над расшифрованной стенограммой и стеклянными от бешенства глазами читает. Яростный не от факта измены: у него с Евгенией «свободный брак». Яростный от того, что дурища догадалась встречаться в «Национале», и факт адюльтера известен товарищу Сталину. А товарищ Сталин в личной беседе еще несколько месяцев назад посоветовал товарищу Ежову развестись с такой развратной женщиной. Сталину не понравилось, что жена Ежова скомпрометировала себя связью с «врагом народа», начальником иностранного отдела и заместителем директора Госбанка Григорием Аркусом, расстрелянным в 1936 году. Поэтому и ждет Ежов свою жену с трудным разговором. Она, конечно, будет плакать и что-то объяснять.
— Колюшенька! — так она зовет его еще с того славного сочинского отпуска. — Проверь всю мою жизнь, всю меня.
И потом голос потонет в слезах — про несодеянные преступления, про верность ему и верность партии…
Жене очень, очень страшно. Она пишет письмо Сталину и не получает ответа. Она увольняется из журнала. «Литературный салон» давно распался. Арестована Зина Гликина. Евгения не узнает, что старинная подруга в застенках НКВД выложит всю правду и о Ежове, и о его жене, и о ее любовниках. Расскажет, в красках, и о той знаменитой ссоре с Ежовым после встречи с Шолоховым в «Национале».
«После ужина Ежов в состоянии заметного опьянения и нервозности встал из-за стола, вынул из портфеля какой-то документ на нескольких листах, обратившись к Хаютиной-Ежовой, спросил: «Ты с Шолоховым жила?» После отрицательного ее ответа Ежов с озлоблением бросил его в лицо Хаютиной-Ежовой, сказав при этом: «На, читай!».
Как только Хаютина-Ежова начала читать этот документ, она сразу же изменилась в лице, побледнела и стала сильно волноваться… После этого Ежов окончательно вышел из себя, подскочил к стоявшей в то время у дивана Хаютиной-Ежовой и начал ее избивать кулаками в лицо, грудь и другие части тела. Лишь при моем вмешательстве Ежов прекратил побои, и я увела Хаютину-Ежову в другую комнату. Через несколько дней Хаютина-Ежова рассказала мне о том, что Ежов уничтожил указанную стенограмму» (из показаний Зинаиды Гликиной).
Евгения легла в подмосковный санаторий — привести в порядок расшатавшиеся нервы. С диагнозом «астено-депрессивное состояние» пробыла там несколько недель, а потом получила посылочку от Колюсика. Безделушку и люминал — сильнодействующее снотворное.
Безделушка была знаком: люминал надо выпить весь. Что Женя Ежова и сделала. 21 ноября 1938 года она скончалась.
На ее похороны Ежов не пришел, а про самоубийство сказал: «Правильно Женя сделала».
Самого Николая Ежова арестовали в апреле 1939 года. Спустя год он был расстрелян по обвинению в подготовке антисоветского государственного переворота.
А что же девочка Наташа Ежова? В 1939 году шестилетняя Наташа, лишившаяся приемных родителей, была помещена в детский дом в Пензе, ей дали фамилию Евгении — Хаютина. Наташа Хаютина окончила Пензенское музыкальное училище и по распределению попала в Магаданскую область. Там и прожила почти всю жизнь, в северном поселке Ола на побережье Охотского моря. В годы перестройки добивалась реабилитации своего приемного отца — безуспешно. Умерла Наталья Николаевна Хаютина в январе 2016 года. Для нее приемные родители навсегда остались светлыми божествами с подмосковной дачи, оклеветанными и погубленными завистниками.
Екатерина Рощина
Источник: «Вечерняя Москва»
Читайте также
Все материалы рубрики
За косяком селедки
О форшмаке, который из бедного родственника превратился в модного гурмана
Форшмак на кухне — бедный родственник. Но какой же любимый!
Во Франции в еврейские гости я никогда больше не приношу свои любимые блюда: ни фаршированную рыбу, ни тем более форшмак. Местные евреи, сефарды, смотрят на них с ужасом. После того, как с той же рыбой и паштетом я пару раз вернулась домой, моя подруга Мирей вежливо каждый раз предупреждает: «От тебя в этот раз ждем сладкое». Понимай — что угодно, только не эту вашу восточноевропейскую, ашкеназскую селедку, щуку, карпа,— ничего этого не надо, мы этого не едим. Средиземноморского человека не заставишь съесть речную или озерную рыбу. Селедка, хоть и океанического происхождения, тоже для них почему-то продукт третьей категории.
Я в ответ говорю, что в Средние века вся Европа питалась в основном именно этими карпами и щуками, что их разводили в прудах при монастырях, и это было тонкое умение и настоящая наука — правильно разводить рыбу. И я уже не говорю про селедку, которая даже в горах Вогезах с античных времен была одним из основных продуктов питания — здесь проходила дорога в Рим.
Александр Дюма пишет в своем Большом кулинарном словаре, что «свежая селедка — превосходная рыба, которую бы превозносили, если бы она была дорогая и редкая». Но селедка встречается часто, ходит косяками и стоит не много. Дюма — явно знаток и любитель, он очень правильно советует выбирать рыбу с икрой, то же самое говорят и современные повара. Когда сельдь идет на нерест, она самая жирная, это я тоже стараюсь рассказать соседям по столу. Но меня не слушают, уже подали горячее блюдо, тоже рыбу, и все бросились расхваливать дораду. А ведь в той же Франции традиционных рецептов из сельди — сколько угодно, и в горчичном соусе, и в папильотках из фенхеля, и в белом вине. Шла сельдь и в блюдо мателот, для которого ее тушили со сливочным, представьте, маслом, шампиньонами, молодыми луковичками и ароматическими травами, а подавали с крутонами.
Селедку называли даже «постной курицей», такое количество этой рыбы потребляли, заменяя скоромные продукты.
В России все наоборот. Еврей не еврей, форшмак любят все. Он в своем именно еврейском варианте давно вписался в национальную кухню. Один мой американский знакомый после поездки в Москву и путешествия по городам Золотого кольца решил открыть кулинарный блог и познакомить всех с блюдами советской кухни. Начал он с форшмака. Начинался рассказ следующим образом: «Форшмак — это рыбный паштет, возникший в советский период». Я еле справилась с искушением рассказать ему о чудесной развесистой клюкве, под которой я имею обыкновение угощать своих гостей этим советским блюдом.
Форшмак — редкий случай национального блюда, прижившегося в титульной кухне. В русской кухне таких блюд — по пальцам сосчитать. Общими стали беляши, хотя татары, башкиры и казахи продолжают справедливо считать их своими. Та же история с шашлыком. Но вот фаршированная рыба так и осталась еврейской, ее едят на еврейские праздники в еврейских семьях. А форшмак вышел на просторы Советского Союза, укрепился в меню домов отдыха и санаториев, а оттуда попал даже в рестораны, а это верх признания для скромного блюда.
Конечно, форшмак тоже оброс псевдоодесским разухабистым фольклором, включающим в виде приправы интонации из еврейских анекдотов. К самому блюду, именно скромному, это имеет малое отношение. Ингредиенты для форшмака были когда-то доступны в черте оседлости, а позднее — в советских магазинах, где, в общем-то, мало что было доступно. «Домой придешь возбужденный, разгоряченный, голодный, перекусишь чем бог послал — куском селедки, таранью, огурчиком, луковицей с хлебом» — из этого описанного Шолом-Алейхемом ужина и вырос форшмак. У нас дома его ели, совершенно не задумываясь о национальных корнях. Бабушка приходила из магазина и говорила: «Сегодня была неплохая селедка». Селедка чаще всего была не очень, и ее приходилось вымачивать в молоке, чтобы ушла лишняя соль. Матрена Тимофеевна, родом из Вологды, соседка по этажу в московской пятиэтажке, как-то посмотрела на наш форшмак и сказала: «Сливочного масла в нем не хватает». Форшмак действительно давно слился на территории от Москвы до самых до окраин с рецептом селедочного масла, их часто принимают за одно блюдо. Население нашего дома целиком перекочевало в новостройку с Патриарших прудов еще в 1960-е годы, когда центр города начали выселять. О селедке и форшмаке у каждого были свои представления, приводившие к войнам местного масштаба. Пуристы, не признававшие в форшмаке даже яйца и уж тем более хлеба, ужасались вольностям некоторых соседей, допускавших такую ересь, как имбирь. Все вариации выслушивались с разным выражением, от поджатых губ до вежливого кивания. Но форшмак каждый готовил по-своему.
· Селедка 500 г
· Зеленое яблоко 1 шт.
· Лук 1 шт.
· Белый сдобный хлеб 3 куска
· Винный уксус 1 ст. л.
· Хрен 1 ч. л.
· Яйца 2 шт.
· Перец свежемолотый
· Подсолнечное масло
Я тоже придерживаюсь домашнего рецепта. Покупаю малосоленую селедку, разрезаю ее по спине и вынимаю хребет со всеми костями, а оставшиеся мелкие косточки вытаскиваю пинцетом. По старой памяти кладу филе в молоко. А потом рублю рыбу ножом как можно мельче и вместе с ней крутое яйцо — и никакой мясорубки или миксера. Зато в блендер пойдут зеленое яблоко и луковица, предварительно ошпаренная кипятком, а еще кусок белой сдобной булки, тоже размоченной в молоке. Осталось все это заправить — немного уксуса, чуть-чуть хрена, побольше подсолнечного масла и обязательно перец. Поставьте его на полчаса в холодильник, намажьте на черный хлеб масло и уже сверху, горкой, форшмак. Жалко, что никто не придет сказать: «Это, конечно, неплохо, но я не так его делаю». Вот уж не думала, что буду скучать по этой фразе. Хорошо, что я не сказала моему американскому приятелю про развесистую клюкву, он ведь был прав. Форшмак во всех его вариациях — с хлебом, яйцом или без того и другого — произведение советской кухни, нашего детства.
Гелия Делеринс
Источник: КоммерсантЪ-Огонек