Москва еврейская лишена помпезности. Памятники её скромны, как будто наученные при жизни «не выставляться», они и в каменном своём обличье не любят повышенного внимания. И добрый, светящийся грустным юмором Шолом-Алейхем стоит тоже в тихом месте. Он прячется среди деревьев в тупичке, образовавшемся в том месте, где Большая Бронная упирается в Малую. И его хорошо видно, наверное, только со стороны Большой Бронной. Но надо как-то специально встать, дождаться, чтобы не заслоняли машины... И всё же место хорошее. Рядом, совсем недалеко, синагога и Театр на Малой Бронной, бывший ГОСЕТ, где долгое время шел спектакль «Тевье-молочник». Мне удалось узнать, что памятник был сооружен по идее скульптора Чернова, никто ему не делал заказа и средства на установку скульптор искал у многих состоятельных евреев, но быть спонсором никто из них не захотел. Деньги дал совершенно неожиданно русский человек - руководитель фирмы «Русское золото» Александр Таранцев. Дал не всю сумму, и пришлось урезать смету, что-то менять в проекте. Но памятник был установлен и открыт в декабре 2001 года.

Судя по тому, как прожил свою жизнь Шолом-Алейхем, он и не мечтал о памятнике. А вот книги - это другое дело. Вот что он написал в посвящении своим детям к книге «С ярмарки»:

«Читайте время от времени эту книгу. Быть может она вас или детей ваших чему-нибудь научит - научит, как любить наш народ и ценить сокровища его духа, которые рассеяны по всем глухим закоулкам необъятного мира. Это будет лучшей наградой за мои тридцать с лишним лет преданной работы на ниве нашего родного языка и литературы».

И дети, и внуки его были любимы невероятно. Вечно переезжавшая с места на место семья была скитальцем, как и сам писатель. Но скорее в хорошем смысле. Они жили в Киеве - Егупце, как называет его Шолом-Алейхем в одном из своих произведений, в Одессе, в Женеве, в Нью-Йорке...

Внучка писателя Бел Кауфман недавно отметила свой 100-летний юбилей, она писательница и живёт в Нью-Йорке. Вот что она пишет в своих воспоминаниях о дедушке: «Он обожал меня и мою двоюродную сестру Тамару, которая была на пять лет старше. Помню, как мы втроём гуляли по Женеве и он, показывая на горы, говорил: «Видите эту гору, я дарю её Тамарочке, видите это озеро - я дарю его Белочке». Когда я выросла, я поняла, что его настоящий подарок - любовь к людям и к юмору, гораздо важнее выдуманного им подарка - озера. А ещё во время прогулки я крепко держалась за его руку, потому что он мне говорил: чем крепче я буду держаться, тем лучше он будет писать. Так теперь я всегда шучу, что если вам нравится, как он пишет, то это из-за меня. Я очень крепко держалась!».

И невероятно тёплые, яркие воспоминания оставил нам друг Шолом-Алейхема Мордхе Спектор. Они начинали свою писательскую карьеру одновременно и в одной и той же газете.

«Я начал с публикации романа в начале 1883 г., а Шолом-Алейхем дебютировал рассказом «Два камня» - спустя полгода, в начале июля. Под рассказом он подписался как Шолом Раб-вич. Понятно, что я еще тогда не знал о писателе Шолом-Алейхеме, и он не знал ничего обо мне, хотя мы и жили в одной губернии (Киевской): он в Белой Церкви, а я в Умани. Когда я в этот же год был вызван в редакцию «Юдишес Фолксблат», то сразу же в Петербурге получил первое письмо от Шолом-Алейхема, написанное на нескольких листках и полное шутливого негодования: «Постойте, где это слыхано на всём белом свете…».

В чем же дело? - Я ехал из Умани в Петербург, через Белую Церковь, где он, «знаменитый автор «Двух камней», живет, и не остановился у него «постоем»!.. Поэтому он в своём письме, полном шуток и юмора, описывал, какой бы он ужин для такого гостя как я закатил, перечисляя все семьдесят еврейских причуд; затем какую постель мне бы постелили: две перины, штук пять подушек, кроме того, две маленьких «думки», набитых лишь нежнейшим белым пухом, ради чего белоцерковские жёны несколько зим выхаживали гусей, а перья выщипывали дюжина старух, долгими зимними ночами.

Далее он писал, что такого гостя он задержал бы до субботы, и весь город послал бы ему на дом кугель, варенья и вина, и кантор лучшей синагоги явился бы к субботнему столу со своей прислугой, и к субботней ночи, сразу же после «хавдалы», зятёк его соседа, шелковый молодой человек, играющий на скрипке, зашел бы ради такого гостя со своей скрипочкой и играл бы до подачи красного борща, сваренного в честь субботнего вечера, как принято; и все мальчишки города, и все молодые женщины со своими мужьями набежали бы послушать скрипку, и заглядывали бы в щёлки освещённых окон…

«Теперь я вас спрашиваю, - пишет шутливо Шолом-Алейхем в своем первом письме ко мне, - почему вы не остановились «постоем» у меня в Белой Церкви? Вы, наверно, найдёте оправдание для себя, что не знали, живет ли в Белой Церкви «известный автор» Шолом-Алейхем, но эта отговорка для других, а не для писателя, который печатается в газете. Потому что писатель, удостоившийся быть напечатанным в газете, должен знать всё, чего не знает простой смертный».

Кажется, что огромный пласт литературного наследия Шолом-Алейхема - это его письма. Ведь он писал много, подробно и многим людям. И в каждом письме море доброго юмора, невероятное количество мелких деталей и подробностей. Возможно, когда-нибудь будут изданы и письма. Но и сейчас Шолом-Алейхем практически единственный писатель, который в большой литературе представляет литературу на идиш. Еврейскую литературу как таковую. Нет человека, который бы не слышал про Тевье-молочника. А в исполнении Евгения Леонова эта роль стала настоящим шедевром. Книга «Тевье-молочник» больше всех других произведений Шолом-Алейхема изобилует цитатами из «Священного писания».

В еврейском оригинале все эти цитаты Тевье произносит на древнееврейском языке оригиналов Библии, Талмуда или молитв, и переводит их на еврейский язык (идиш) по-своему, то есть, искажая их прямой смысл, не потому, что он не понимает их действительное значение, а потому, что этим он хочет показать несоответствие между «Священным писанием» и действительной жизнью.

Шолом-Алейхем - писатель парадоксальный. Одна из самых грустных и страшных его повестей, «Заколдованный портной», заканчивается высказыванием, которое уже давно живет вне своего контекста. Вот оно: «Смеяться полезно. Врачи советуют смеяться». Видимо, в этом секрет произведений Шолом-Алейхема, который многие пытаются разгадать - они живут и живут, и все также любимы. Секрет этот в добром юморе, несмотря ни на что. Наш еврейский способ жить.

На его надгробном камне написаны стихи - его собственная элегия в прозе. «Здесь лежит человек, который посвятил свою жизнь тому, чтобы другие смеялись. Но когда они смеялись, он втайне тихо плакал».

Автор: Материал подготовил Гарик Канаев