Еврейские реликвии вернулись в Берлин спустя 88 лет после «Хрустальной ночи»
После войны к Моше Заксенхаусу, еврею из Беларуси, пережившему Холокост, обратился немец. По воспоминаниям сына Моше, тот утверждал, что сам вынес еврейские святыни из горящей берлинской синагоги. За их возвращение он…

9 ноября 1938 года, во время нацистских погромов, были похищены две еврейские реликвии: парохет - занавес для шкафа со свитками Торы - и вышитая лента для обвязывания свитка. В конце октября реликвии были переданы еврейской общине Берлина американской синагогой Temple Chai из Аризоны.
После войны к Моше Заксенхаусу, еврею из Беларуси, пережившему Холокост, обратился немец. По воспоминаниям сына Моше, тот утверждал, что сам вынес еврейские святыни из горящей берлинской синагоги. За их возвращение он потребовал продукты, кофе и сигареты, угрожая иначе уничтожить реликвии.
Моше согласился на обмен и впоследствии вывез святыни в США. После его смерти семья передала их синагоге Temple Chai в Аризоне, где они хранились десятилетиями.
Экспертиза, проведенная специалистом Калифорнийского университета в Лос-Анджелесе, датировала предметы XVI веком. Парохет, украшенный вышитыми текстами кидуша для субботы и праздников, десятилетиями висел на стене синагоги. На нем сохранилась надпись на иврите, предположительно содержащая подпись мастера — Ицхака-Ицика, сына раввина Йегуды-Лейба, из Рыбницы, города на территории современной Молдовы.
Вторая реликвия — богато украшенная лента для обвязывания свитка Торы, известная как вимпель. На ней вышито благословение ребенку по имени Ицхак-Ицик, вероятно изготовленное по случаю его обрезания.
22 октября 2026 года обе реликвии торжественно вернулись в Берлин. Их передали еврейской общине города на церемонии в Новой синагоге.

Как Лев Мейльман построил «Бастилию» Лефортова
Мы продолжаем проект «Архитектурный автограф: еврейское зодчество Москвы», реализуемый Региональной общественной организацией «Еврейская национально-культурная автономия города Москвы». И сегодня поговорим об истории нового, очень интересного объекта.

Мы продолжаем проект «Архитектурный автограф: еврейское зодчество Москвы», реализуемый Региональной общественной организацией «Еврейская национально-культурная автономия города Москвы». И сегодня поговорим об истории нового, очень интересного объекта.
Каждый день, сотни студентов МЭИ входят в неприметный корпус «Е» на Красноказарменной улице — мимо башни с круглыми окнами, похожими на бойницы. Почти никто из них не задумывается, что перед ними — один из последних подлинных памятников советского авангарда, а его главный автор — архитектор Лев Мейльман, племянник Льва Троцкого, прошедший путь от первых страниц архитектурных журналов, до лагерного проектного бюро в Кенгире.
Адрес этого здания — Красноказарменная улица, 13, строение 1. Сегодня оно входит в комплекс Национального исследовательского университета «МЭИ», как лабораторно-учебный корпус «Е», однако родилось под другим именем и для иной задачи: это административно-конторский корпус Всесоюзного электротехнического института, выстроенный в 1929–1932 годах. Здание имеет официальный статус объекта культурного наследия регионального значения. Но его настоящая ценность состоит не только в охранных документах.

История корпуса начинается с идеи, двигавшей всю страну: с плана ГОЭЛРО. В 1921 году, по предложению профессора МВТУ Карла Круга и при личной поддержке Ленина, постановлением Совета Труда и Обороны, был учреждён Государственный экспериментальный электротехнический институт — будущий ВЭИ, выросший из электротехнической лаборатории Бауманского училища. Институт стал научным сердцем электрификации России: при участии его специалистов строились первые крупные электростанции и линии электропередач. Здесь выполнялись светотехнические расчёты и чертежи светильников для первой очереди Московского метрополитена, а лаборатория института создала аппаратуру первых телепередач в стране: 29 апреля 1931 года состоялась первая опытная телепередача, а 1 мая аппаратуру впервые продемонстрировали в стенах самого института. Крупногабаритное оборудование доставлялось в корпуса вагонами по специально проложенной железнодорожной ветке — таким институт и остался в памяти: машина науки, работающая на электрификацию огромной страны.
К концу 1920-х годов институту понадобился свой «умный дом» — административный корпус с конторами и почтамтом, дом Всесоюзного электротехнического треста. Проект готовил коллектив, под руководством Александра Васильевича Кузнецова, пионера железобетона и признанного мастера промышленной архитектуры. В команде были Иван Николаев, братья Виктор и Гавриил Мовчаны, Гуннар Карлсен — россыпь будущих звёзд.
Уникальность ситуации состояла в том, что самый крупный корпус ВЭИ молодой Лев Мейльман подготовил уже в виде самостоятельного проекта — и в 1928 году фотографии этого здания обошли страницы и отечественной, и зарубежной прессы, как один из первых примеров решения новой типологии здания научного института.
Судьба самого архитектора — сюжет, достойный отдельного романа. Лев Наумович Мейльман родился в Москве 24 июня 1900 года. Отец, Наум Исаакович, был врачом; мать, Елизавета Давидовна Бронштейн — врачом-стоматологом. Её брат носил псевдоним Троцкий, а другая сестра, Ольга, была женой Льва Каменева. Назвать сына Львом семья выбрала не случайно — в честь знаменитого дяди.
Мальчик получил блестящее воспитание: музыка, живопись, литература, свободные европейские языки и латынь. В 1921 году он поступил на инженерно-строительный факультет МВТУ, где его учителями стали Виктор Веснин и Александр Кузнецов. В 1930 году, после ареста Кузнецова по процессу Промпартии, факультет закрыли. Вместе с однокашниками Мейльман участвовал в проектировании комплексов ЦАГИ на улице Радио и ВЭИ, в 1932 году вступил в Союз архитекторов СССР. Десять лет он преподавал в Военно-строительной академии, затем работал старшим научным сотрудником Академии архитектуры. В 1935-м году его пригласили архитектором, на строительство канала Москва — Волга: вместе с Гавриилом Мовчаном он работал над водным стадионом «Динамо» на Химкинском водохранилище. Водная станция открылась в 1935 году и в полную силу заработала с пуском канала в 1937-м.
В 1938 году Мейльмана, как родственника Троцкого, выслали из Москвы — оставшихся в живых родных Льва Давидовича распределяли по разным местам. Архитектор попал в Ульяновск, где преподавал в техникуме и, чтобы не потерять профессию, взялся за исследование деревянного зодчества области — сменив тему диссертации с проекта восстановления Смоленска, вёл переписку с учителем, академиком Весниным, мечтая об аспирантуре Академии архитектуры. В заштатном городе, где он «смог реализовать себя крайне мало», при своих энциклопедических знаниях, всё же спроектировал здание гостиницы на площади Горького — сегодня в нём располагается администрация Засвияжского района. Первая жена Зоя, после высылки, подала на развод — и, как ни горько это читать, вышла замуж за офицера госбезопасности, который вёл дело её мужа. Зато в Ульяновск, поддержать архитектора, приехала его двоюродная сестра Анна Касатикова, племянница Троцкого, скоро они поженились.
В 1945 году, после войны, Мейльман с женой и её сестрой должен был покинуть Ульяновск: его направили инженером-архитектором в Кустанай, на строительство завода союзного значения. 9 мая 1949 года Лев Наумович был арестован — по данным исследовательницы Елизаветы Малиновской, это было частью кампании против родни Троцкого, затронувшей около пятидесяти человек; при аресте архитектору вменяли «фотографирование стратегических объектов», а 17 декабря 1949 года тройка УМГБ приговорила его к десяти годам лагерей. Дальше — Риддер с его полиметаллическим комбинатом, Караганда, Красноярск. В Джезказгане, после общих работ, ему повезло попасть в лагерное проектное бюро. Судьба свела его с архитектором Генрихом Людвигом: они уже встречались в стенах МВТУ и на стройке канала, а теперь оказались в одном бюро, на равных. Людвиг оставил единственный сохранившийся портрет Мейльмана: «тихий, ненавязчивый, осторожно ироничный и сдержанно остроумный. Архитектор до мозга костей, он казался фанатиком своей профессии. Что бы ни приходилось ему проектировать, он работал с полной отдачей». После Кенгирского восстания лета 1954 года условия заключения ужесточились, бюро расформировали — его сотрудники были очевидцами трагических событий того времени. Выйдя из лагеря, Мейльман отбывал ссылку в Балхаше, работал инженером-конструктором на медеплавильном заводе и мечтал вернуться в Москву — но ему отказали в прописке. Жену Анну отправили на шесть лет в Читинский лагерь. Лев Мейльман трагически умер в 1960 году, в чужом городе, от сердечной болезни.

Само здание при этом дожило до наших дней практически нетронутым — и это чудо. Восьмиэтажный корпус, в плане напоминающий самолёт, с ленточным остеклением, построен по железным правилам конструктивизма, но его главная драгоценность спрятана во дворе: массивная башня с круглыми окнами-иллюминаторами, за которую данный объект и получил народное имя «Бастилия». Внутри нет лестниц — вместо них подковообразный пандус, тянущийся от первого этажа, до восьмого и задуманный для почтовых тележек с письмами и посылками, ведь в здании предполагался почтамт. Когда-то, пандус завершался большим световым окном. Во время Великой Отечественной войны, когда в корпусе размещался госпиталь, раненых поднимали на носилках прямо по этому наклонному полу.
Вторая инженерная диковина — патерностер: непрерывно движущийся лифт без дверей, восемь деревянных кабинок идут вверх и восемь — вниз, а на первом этаже лифтёр зорко следит, чтобы любознательные студенты не заезжали в подвал. Самые смелые запрыгивали на ходу и поднимались выше верхнего этажа — на чердак, где кабинки движутся по горизонтали. Устройство сохранилось до наших дней, хотя давно не действует, это — редкая возможность увидеть механизм столетней давности.
Есть в истории корпуса и красивая легенда: по Москве поговаривали, будто к проекту приложил руку сам Ле Корбюзье — до того корпус напоминал его дом Центросоюза на Мясницкой, с теми же ленточными витражами, башней и патерностерами. На самом деле, «Бастилию» создали исключительно отечественные зодчие — молодые, тридцатилетние, вдохновлявшиеся идеями французского мастера, но, по воспоминаниям Мовчана, сознательно «сохранявшие реалистичность в видении своих задач», воздерживаясь от футуристических крайностей.
Есть здесь и кинематографическая деталь, роднящая здание со всей страной: сцену экзамена из новеллы «Наваждение» фильма Леонида Гайдая «Операция „Ы“ и другие приключения Шурика» снимали по соседству — в аудитории Б-200 главного корпуса МЭИ (дом 17), где до сих пор стоят та же доска и демонстрационные щитки, на фоне которых сидел профессор из знаменитой сцены. Здесь же верзила Дуб произносил свою крылатую фразу: «Экзамен для меня всегда праздник, профессор».
От «Бастилии» до дома Рабаева и Маркузе — около двух километров пешком, что делает весь перекрёсток Лефортова — готовым пешеходным направлением по еврейскому архитектурному наследию столичного района.
Итак, маршрут «Перекрёсток эпох» (около 2,5 км, 1,5–2 часа). Начало — станция метро «Авиамоторная». Первый пункт — уже знакомый читателям дом 15/16 на шоссе Энтузиастов с монументальной вывеской «Лефортово». От него — короткий переход к Дангауэровке, конструктивистскому соцгородку 1928–1932 годов: кварталы на Авиамоторной и у Пруд-Ключиков дают редкую возможность пройтись среди подлинного авангарда. Дальше маршрут ведёт к «Генеральскому дому» на Авиамоторной, 43/24 с его одиннадцатиэтажной башней, а по пути встречается ещё один шедевр — гараж Госплана Константина Мельникова на Авиамоторной, 44. Финал пути — «Бастилия» на Красноказарменной, 13 и главный корпус МЭИ (дом 17), заложенный в 1934 году и достроенный после войны. Так, за полтора часа, один район успешно демонстрирует сразу три архитектурные эпохи: авангард 1920-х, довоенную классику и послевоенную монументалистику. И в каждой из них оставил свой след еврейский мастер.
Маршрут «Электрогородок» (около 2 км, 1 час), более камерный вариант: начать от «Бастилии» и пройтись по кварталу, который так и назывался, — Электрогородок. Четыре двухэтажных дома жилмассива ВЭИ по Красноказарменной, 12 (1928–1931), строились одновременно с научными корпусами института: жильё для инженеров и аспирантов прямо у места работы. Завершить прогулку логично у набережной Академика Туполева, где открывается вид на излучину Яузы.
Имя Льва Мейльмана вернули из безвестности исследователи: Елизавета Малиновская разыскала его родных и соавторов, выстроила биографию по крупицам — из писем, лагерных воспоминаний и подшивок журналов двадцатых годов. Но для миллионов москвичей и студентов, которые ежедневно проходят мимо корпуса «Е», имя человека, подарившего городу одну из главных его инженерных легенд, по-прежнему ничего не говорит. Рассказ о нём — продолжение важнейшей работы по сохранению его памяти, как и вся серия «Архитектурного автографа».
Проект «Архитектурный автограф: еврейское зодчество Москвы», реализуемый Региональной общественной организацией «Еврейская национально-культурная автономия города Москвы», посвящён исследованию и популяризации уникального вклада еврейских архитекторов, инженеров и строителей в формирование исторического и визуального облика столицы. Он знакомит аудиторию с судьбами выдающихся зодчих и их творениями — от знаковых памятников до жилых зданий, ставших шедеврами своего времени, раскрывая малоизвестные страницы московской архитектуры.






