Как Лев Мейльман построил «Бастилию» Лефортова
Мы продолжаем проект «Архитектурный автограф: еврейское зодчество Москвы», реализуемый Региональной общественной организацией «Еврейская национально-культурная автономия города Москвы». И сегодня поговорим об истории нового, очень интересного объекта.

Мы продолжаем проект «Архитектурный автограф: еврейское зодчество Москвы», реализуемый Региональной общественной организацией «Еврейская национально-культурная автономия города Москвы». И сегодня поговорим об истории нового, очень интересного объекта.
Каждый день, сотни студентов МЭИ входят в неприметный корпус «Е» на Красноказарменной улице — мимо башни с круглыми окнами, похожими на бойницы. Почти никто из них не задумывается, что перед ними — один из последних подлинных памятников советского авангарда, а его главный автор — архитектор Лев Мейльман, племянник Льва Троцкого, прошедший путь от первых страниц архитектурных журналов, до лагерного проектного бюро в Кенгире.
Адрес этого здания — Красноказарменная улица, 13, строение 1. Сегодня оно входит в комплекс Национального исследовательского университета «МЭИ», как лабораторно-учебный корпус «Е», однако родилось под другим именем и для иной задачи: это административно-конторский корпус Всесоюзного электротехнического института, выстроенный в 1929–1932 годах. Здание имеет официальный статус объекта культурного наследия регионального значения. Но его настоящая ценность состоит не только в охранных документах.

История корпуса начинается с идеи, двигавшей всю страну: с плана ГОЭЛРО. В 1921 году, по предложению профессора МВТУ Карла Круга и при личной поддержке Ленина, постановлением Совета Труда и Обороны, был учреждён Государственный экспериментальный электротехнический институт — будущий ВЭИ, выросший из электротехнической лаборатории Бауманского училища. Институт стал научным сердцем электрификации России: при участии его специалистов строились первые крупные электростанции и линии электропередач. Здесь выполнялись светотехнические расчёты и чертежи светильников для первой очереди Московского метрополитена, а лаборатория института создала аппаратуру первых телепередач в стране: 29 апреля 1931 года состоялась первая опытная телепередача, а 1 мая аппаратуру впервые продемонстрировали в стенах самого института. Крупногабаритное оборудование доставлялось в корпуса вагонами по специально проложенной железнодорожной ветке — таким институт и остался в памяти: машина науки, работающая на электрификацию огромной страны.
К концу 1920-х годов институту понадобился свой «умный дом» — административный корпус с конторами и почтамтом, дом Всесоюзного электротехнического треста. Проект готовил коллектив, под руководством Александра Васильевича Кузнецова, пионера железобетона и признанного мастера промышленной архитектуры. В команде были Иван Николаев, братья Виктор и Гавриил Мовчаны, Гуннар Карлсен — россыпь будущих звёзд.
Уникальность ситуации состояла в том, что самый крупный корпус ВЭИ молодой Лев Мейльман подготовил уже в виде самостоятельного проекта — и в 1928 году фотографии этого здания обошли страницы и отечественной, и зарубежной прессы, как один из первых примеров решения новой типологии здания научного института.
Судьба самого архитектора — сюжет, достойный отдельного романа. Лев Наумович Мейльман родился в Москве 24 июня 1900 года. Отец, Наум Исаакович, был врачом; мать, Елизавета Давидовна Бронштейн — врачом-стоматологом. Её брат носил псевдоним Троцкий, а другая сестра, Ольга, была женой Льва Каменева. Назвать сына Львом семья выбрала не случайно — в честь знаменитого дяди.
Мальчик получил блестящее воспитание: музыка, живопись, литература, свободные европейские языки и латынь. В 1921 году он поступил на инженерно-строительный факультет МВТУ, где его учителями стали Виктор Веснин и Александр Кузнецов. В 1930 году, после ареста Кузнецова по процессу Промпартии, факультет закрыли. Вместе с однокашниками Мейльман участвовал в проектировании комплексов ЦАГИ на улице Радио и ВЭИ, в 1932 году вступил в Союз архитекторов СССР. Десять лет он преподавал в Военно-строительной академии, затем работал старшим научным сотрудником Академии архитектуры. В 1935-м году его пригласили архитектором, на строительство канала Москва — Волга: вместе с Гавриилом Мовчаном он работал над водным стадионом «Динамо» на Химкинском водохранилище. Водная станция открылась в 1935 году и в полную силу заработала с пуском канала в 1937-м.
В 1938 году Мейльмана, как родственника Троцкого, выслали из Москвы — оставшихся в живых родных Льва Давидовича распределяли по разным местам. Архитектор попал в Ульяновск, где преподавал в техникуме и, чтобы не потерять профессию, взялся за исследование деревянного зодчества области — сменив тему диссертации с проекта восстановления Смоленска, вёл переписку с учителем, академиком Весниным, мечтая об аспирантуре Академии архитектуры. В заштатном городе, где он «смог реализовать себя крайне мало», при своих энциклопедических знаниях, всё же спроектировал здание гостиницы на площади Горького — сегодня в нём располагается администрация Засвияжского района. Первая жена Зоя, после высылки, подала на развод — и, как ни горько это читать, вышла замуж за офицера госбезопасности, который вёл дело её мужа. Зато в Ульяновск, поддержать архитектора, приехала его двоюродная сестра Анна Касатикова, племянница Троцкого, скоро они поженились.
В 1945 году, после войны, Мейльман с женой и её сестрой должен был покинуть Ульяновск: его направили инженером-архитектором в Кустанай, на строительство завода союзного значения. 9 мая 1949 года Лев Наумович был арестован — по данным исследовательницы Елизаветы Малиновской, это было частью кампании против родни Троцкого, затронувшей около пятидесяти человек; при аресте архитектору вменяли «фотографирование стратегических объектов», а 17 декабря 1949 года тройка УМГБ приговорила его к десяти годам лагерей. Дальше — Риддер с его полиметаллическим комбинатом, Караганда, Красноярск. В Джезказгане, после общих работ, ему повезло попасть в лагерное проектное бюро. Судьба свела его с архитектором Генрихом Людвигом: они уже встречались в стенах МВТУ и на стройке канала, а теперь оказались в одном бюро, на равных. Людвиг оставил единственный сохранившийся портрет Мейльмана: «тихий, ненавязчивый, осторожно ироничный и сдержанно остроумный. Архитектор до мозга костей, он казался фанатиком своей профессии. Что бы ни приходилось ему проектировать, он работал с полной отдачей». После Кенгирского восстания лета 1954 года условия заключения ужесточились, бюро расформировали — его сотрудники были очевидцами трагических событий того времени. Выйдя из лагеря, Мейльман отбывал ссылку в Балхаше, работал инженером-конструктором на медеплавильном заводе и мечтал вернуться в Москву — но ему отказали в прописке. Жену Анну отправили на шесть лет в Читинский лагерь. Лев Мейльман трагически умер в 1960 году, в чужом городе, от сердечной болезни.

Само здание при этом дожило до наших дней практически нетронутым — и это чудо. Восьмиэтажный корпус, в плане напоминающий самолёт, с ленточным остеклением, построен по железным правилам конструктивизма, но его главная драгоценность спрятана во дворе: массивная башня с круглыми окнами-иллюминаторами, за которую данный объект и получил народное имя «Бастилия». Внутри нет лестниц — вместо них подковообразный пандус, тянущийся от первого этажа, до восьмого и задуманный для почтовых тележек с письмами и посылками, ведь в здании предполагался почтамт. Когда-то, пандус завершался большим световым окном. Во время Великой Отечественной войны, когда в корпусе размещался госпиталь, раненых поднимали на носилках прямо по этому наклонному полу.
Вторая инженерная диковина — патерностер: непрерывно движущийся лифт без дверей, восемь деревянных кабинок идут вверх и восемь — вниз, а на первом этаже лифтёр зорко следит, чтобы любознательные студенты не заезжали в подвал. Самые смелые запрыгивали на ходу и поднимались выше верхнего этажа — на чердак, где кабинки движутся по горизонтали. Устройство сохранилось до наших дней, хотя давно не действует, это — редкая возможность увидеть механизм столетней давности.
Есть в истории корпуса и красивая легенда: по Москве поговаривали, будто к проекту приложил руку сам Ле Корбюзье — до того корпус напоминал его дом Центросоюза на Мясницкой, с теми же ленточными витражами, башней и патерностерами. На самом деле, «Бастилию» создали исключительно отечественные зодчие — молодые, тридцатилетние, вдохновлявшиеся идеями французского мастера, но, по воспоминаниям Мовчана, сознательно «сохранявшие реалистичность в видении своих задач», воздерживаясь от футуристических крайностей.
Есть здесь и кинематографическая деталь, роднящая здание со всей страной: сцену экзамена из новеллы «Наваждение» фильма Леонида Гайдая «Операция „Ы“ и другие приключения Шурика» снимали по соседству — в аудитории Б-200 главного корпуса МЭИ (дом 17), где до сих пор стоят та же доска и демонстрационные щитки, на фоне которых сидел профессор из знаменитой сцены. Здесь же верзила Дуб произносил свою крылатую фразу: «Экзамен для меня всегда праздник, профессор».
От «Бастилии» до дома Рабаева и Маркузе — около двух километров пешком, что делает весь перекрёсток Лефортова — готовым пешеходным направлением по еврейскому архитектурному наследию столичного района.
Итак, маршрут «Перекрёсток эпох» (около 2,5 км, 1,5–2 часа). Начало — станция метро «Авиамоторная». Первый пункт — уже знакомый читателям дом 15/16 на шоссе Энтузиастов с монументальной вывеской «Лефортово». От него — короткий переход к Дангауэровке, конструктивистскому соцгородку 1928–1932 годов: кварталы на Авиамоторной и у Пруд-Ключиков дают редкую возможность пройтись среди подлинного авангарда. Дальше маршрут ведёт к «Генеральскому дому» на Авиамоторной, 43/24 с его одиннадцатиэтажной башней, а по пути встречается ещё один шедевр — гараж Госплана Константина Мельникова на Авиамоторной, 44. Финал пути — «Бастилия» на Красноказарменной, 13 и главный корпус МЭИ (дом 17), заложенный в 1934 году и достроенный после войны. Так, за полтора часа, один район успешно демонстрирует сразу три архитектурные эпохи: авангард 1920-х, довоенную классику и послевоенную монументалистику. И в каждой из них оставил свой след еврейский мастер.
Маршрут «Электрогородок» (около 2 км, 1 час), более камерный вариант: начать от «Бастилии» и пройтись по кварталу, который так и назывался, — Электрогородок. Четыре двухэтажных дома жилмассива ВЭИ по Красноказарменной, 12 (1928–1931), строились одновременно с научными корпусами института: жильё для инженеров и аспирантов прямо у места работы. Завершить прогулку логично у набережной Академика Туполева, где открывается вид на излучину Яузы.
Имя Льва Мейльмана вернули из безвестности исследователи: Елизавета Малиновская разыскала его родных и соавторов, выстроила биографию по крупицам — из писем, лагерных воспоминаний и подшивок журналов двадцатых годов. Но для миллионов москвичей и студентов, которые ежедневно проходят мимо корпуса «Е», имя человека, подарившего городу одну из главных его инженерных легенд, по-прежнему ничего не говорит. Рассказ о нём — продолжение важнейшей работы по сохранению его памяти, как и вся серия «Архитектурного автографа».
Проект «Архитектурный автограф: еврейское зодчество Москвы», реализуемый Региональной общественной организацией «Еврейская национально-культурная автономия города Москвы», посвящён исследованию и популяризации уникального вклада еврейских архитекторов, инженеров и строителей в формирование исторического и визуального облика столицы. Он знакомит аудиторию с судьбами выдающихся зодчих и их творениями — от знаковых памятников до жилых зданий, ставших шедеврами своего времени, раскрывая малоизвестные страницы московской архитектуры.


The New York Times: «Моссад» похитил двух иранских генералов в поисках летчика Рона Арада

Агенты разведывательной службы Израиля «Моссад» похищали иранских генералов ради того, чтобы выяснить судьбу пропавшего в 1986 году израильского летчика Рона Арада. Об этом сообщает The New York Times (NYT), которая провела собственное расследование происшествий. Все эти операции оказались безуспешными — Израиль так и не получил сведений о местонахождении пилота.
16 октября 1986 года истребитель Рона Арада F4-Phantom потерпел крушение над южным Ливаном. Летчик попал в плен к ливанской шиитской группировке «Амаль», после чего его следы затерялись. Сейчас, после долгих лет поисков и операций, израильские разведчики склоняются к выводу, что Рон Арад никогда не был в Иране, и его исчезновение не связано с Тегераном, сообщает NYT.
Похищения произошли в 2006 и 2021 годах. Первой целью стал бывший замминистра обороны Ирана генерал Алиреза Асгари. По данным источников NYT, иранского военачальника похитили в Стамбуле, несколько недель допрашивали на судне, после чего убили, а тело сбросили в Черное море.
Власти Ирана искали генерала. Тегеран обращался в Турцию и отправлял запросы в Интерпол. Местные и западные СМИ неоднократно выдвигали версии о том, что экс-замминистра был похищен ЦРУ или израильской разведкой, хотя не исключались предположения и о его добровольном побеге на Запад.
Второй жертвой «Моссада» в 2021 году стал генерал Корпуса стражей исламской революции Абдулла Сабери. Его поймали прямо во время утренней пробежки в дипломатическом квартале Дамаска: разведчики, переодетые в грузчиков, схватили военнослужащего и поместили в коробку из-под холодильника, после чего увезли в фургоне. Допросы в Израиле также ничего не дали. Спустя время генерала Сабери освободили, высадив на улице в Йоханнесбурге. Военнослужащий позже заявлял, что подвергался пыткам.
Позже в своих секретных докладах «Моссад» пришел к выводу, что летчик, которого разыскивала спецслужба, вероятнее всего, погиб еще в 1988 году в Ливане, сообщает NYT. Многолетняя уверенность Тель-Авива в причастности Ирана к похищению Арада оказалась лишь следствием ошибочных выводов и глубоко укоренившейся предвзятости к Тегерану, считают собеседники газеты.
Источник: Коммерсантъ




