— Вот же вредная скамейка в городском саду! Не желает скакать! — сетовал про себя маленький сорванец, силясь представить себя на спине коня, — Эх, раздобыть бы где-нибудь кнутик, так ни палка, ни стул, ни даже строптивая скамейка не посмели бы противиться!
И вдруг у кустов что-то блеснуло... Монета! Большая, тяжёлая. А ну как на неё можно купить настоящий хлыст? И мальчишка побежал в лавку, где возчики могли найти всё, что потребно...
Таково одно из ранних воспоминаний о детских годах, прошедших в Коломые стихотворца и писателя Ицика Мангера.
Настоящий народный поэт евреев Восточной Европы родился 30 мая 1901 года в городе Черновцы, принадлежавшем тогда Австро-Венгрии. Мальчик, которого назвали Ицхоком, появился на свет в семье портного Гиллеля Мангера. Годы спустя свои детские впечатления он мастерски вплетёт в ткань повествования, рассказывая были и небылицы еврейских местечек в стихах или прозе:
Ну, спи-усни, мой Ицикл,
Ну, спи-усни скорей,
Пришли пастух и овцы,
И спорят у дверей.
Жизнь местечка бурлит — в своих границах. И удачи, и неудачи — по его размеру. Только и здесь горе и радость могут быть безмерны.
Обо всём этом будет размышлять Ицик, но — потом, потом... А пока он безмерно рад поездке со своим молчаливым дедом в гости к бабушке Таубе, где любимому внуку позволялось всё. А если бубэ приставала с ненавистным тёплым молоком, всегда можно было получить защиту у соседского поросёнка, мирно дремавшего в луже. Главное, вовремя запрыгнуть на его толстый бок! Тогда бубэле и близко подойти не посмеет!
— Давай, шлемазл, обнимайся с нечистой тварью! Только слезь со свиньи, я тебе хворостиной-то всё объясню по трефное!
Поросёнок похрапывает и не обращает внимания на пустые угрозы.
Мамеле — самая лучшая и добрая в мире, и отец суров лишь с подмастерьями, когда учит их шить. Тут он и брата родного не щадит:
— Олух! Бестолочь косорукая! Кто так шов кладёт?!
Терпеть не может он тех, кто работает, спустя рукава.
Но вот мир-шалом восстановлен, мастер Гиллель и портные шьют и тихо напевают. Потом эта песенка появится в единственном романе Ицика. И вложит он её в уста двух ангелов-портных:
«Вот счастье блеснет, точно в небе звезда,
Как птичка весной распевает,
Но звездочка гаснет к утру без следа,
А птичка на юг улетает».
Быстро мелькают иглы. Семья не бедствует — у Мангера в заказчиках сам бургомистр, да судейский, да адвокат!
Вот только накатывает на отца Ицика порою непонятная тоска. Тогда он более не берёт заказов. Глазеет на дорогу, вздыхает. А мама, сдерживая слёзы, начинает собирать вещи — глава семьи хочет отправиться в путь:
Г-дь В-ний! Прошу, сотри
Серую краску с дорог.
И пусть скитанья мои по земле Твоей
Будут чуть легче и чуть светлей.
Перемещались они, впрочем, недалеко: до поры, до времени семья Мангер тяготела к Черновцам и Коломыю, где проживала многочисленная родня.
Ицик рос в окружении еврейских историй: сказаний Писания, Агады, сказок, местечковых быличек, преданий и легенд. Отец мальчика был влюблен в литературу, которую он называл «ЛитераТорой». Ицик приохотился читать, слушать и запоминать, а потом и записывать всё, что считал достойным внимания.
А уж чего он только не наслушался! В местечках знали про всё на свете — и на этом и на том. Знали, к примеру, как душа из Пардеса выходит в люди!
— Ангел должен спровадить тебя на землю: дать щелчок по носу, чтобы ты забыл все — рай, Тору, которую учил, — таинственно вещал рассказчик, — А если щелчок был сильный, то родится курносый ребёнок!
По дорогам шагали, приплясывая, бродезингеры или бродеры — еврейские бродячие певцы и шуты. И на свадьбе повеселят народ, и в синагоге кантору подпоют! Вечно без гроша, вечно навеселе, скитались они, не унывая, от штетла к штетлу, от местечка к местечку. Играли на скрипицах, дудках и цимбалах, плясали и сочиняли песни да стихи.
Большущие глаза живые,
Зелёный запылённый плащ...
Ухарски голову склонил он:
А ну играй, играй, скрипач!
Пустился бродер в пляс потешный:
Он пьян сегодня без вина!
Зачем вино, когда есть звёзды,
И ночь, и ветер и луна?!
Втайне Ицик завидовал их видимой свободе и желал себе такой же судьбы.
Мальчик вырос с острым чувством справедливости, и с детства пытался отстаивать её, не взирая на мнение окружающих. Лет в пять он чуть не свёл со двора у зажиточной, избалованной и бездетной тётки козу, которую держали ради чашки молока по утрам. Ребёнок хотел отдать «мемеку» многодетному родичу, едва сводившему концы с концами. Буйство непокорной козы спасло сорванца от наказания: рогатое торнадо протащило Ицика по всем кочкам улицы и вернуло во двор под вопли перепуганной тётки. За ребёнка так переживали, что в причинах никто и не разбирался!
Пострел обитал в многоязычной среде, где основой всего народного для евреев был идиш. Официоз грозно взрыкивал команды, правила и распоряжения на немецком. А улица, дороги и, в особенности, рынки гомонили многоголосьем всех обретавшихся на Буковине наречий: пара русинских фраз, пара румынских, венгерское словцо, цыганский романи...
Знакомство с немецко-еврейским театром Абрахама Аксельрода, знаменитого на все Черновцы комика и руководителя труппы, тоже не прошло даром.
— Моё детство было наполнено этим театром! — вспоминал поэт, — Я оттуда не вылезал! Во время представления мне разрешали находиться за кулисами. А я ради этого таскал сиденья, выравнивал их и выполнял поручения актёров.
С копией пьесы в руках Ицик, замерев, следил за чудом, творившимся на сцене, и эти вечера лучше любого института научили его писать для театра.
В Коломые мальчик ходил в хедер, учил иврит, молитвы и запоминал, что читали из Талмуда и Торы. Когда тяга к перемене мест отпустила Гиллеля и семья наконец-то осела в родных Черновцах, Ицик стал учится в Императорской государственной гимназии. Учился прилежно, с охотою, открыв для себя новый мир — немецкую литературу. Но беспокойный, любопытный, бунтарский норов закончить обучение не дал. Мальчишку выставили прочь за проказы и шутки над преподавателями. Доучиваться пришлось в Коломые — там за непоседой присматривала мамина родня.
В августе 1914-ого Европу и Российскую Империю обильно омыла кровью Первая Мировая. Ицик сумел пробраться с обозами в нейтральную тогда Румынию и нашёл родных в Яссах. Румынское Королевство, вовремя присоединившись к Антанте, по итогам войны приросло новыми землями: Трансильванией, Буковиной и Бессарабией. Как подданный, 17-летний Ицик был призван на военную службу. Служил в Черновцах. Там же вышла его первая публикация: стихотворение на идише «Девичий портрет».
Гройе дэмерунг.
Шварце ойгн цвэй
Швэбн зэй
Дурх дер дэмерунг.
Дос шварце клэйд
Тульет зих тройерик цум овнт-винт
Мит дер шрэк фун кинд
Ун мурмлт:
«Ви шейн ди лэвонэ брэнт
Ин майнэ троймэн»…
Как серы сумерки.
Сквозь сумерки парят
Два чёрных глаза.
И платье чёрное печально льнёт
Испуганным ребёнком
До ветра,
И тихонечко бормочет:
«Во снах моих луна
Горит прекрасно»…
После демобилизации поэт Мангер уехал в столицу Королевства, потом вернулся в Яссы. Он зарабатывал на жизнь чтением лекций от Еврейской культурной организации Румынии, направлявшей интеллектуалов в города и местечки. Яркий, харизматичный, с феноменальной памятью и обширными знаниями, он буквально завораживал аудиторию.
Видно, Ицику передалась от отца тяга к переездам. Он жил в Варшаве, Риге, Кракове, возвращался в Черновцы...Успевал в этой бесконечной дороге издавать журнал, сочинять стихи, пуримшпили, сказки, статьи…
Первый его сборник стихов увидел свет в 1929 году. Он назывался «Штерн ойфн дах» («Звёзды на крыше»).
В 1932 Ицик вернулся в Варшаву и на время угомонился. Тут он встретил свою музу, ставшую подругой и гражданской женой — Рохл Ауэрбах. Рохл редактировала литературный журнал на идиш, писала для газет. Сфера её интересов — философия, образование, история, литература и искусство. Коллеги по перу и увлечениям, Ицик и Рохл взаимно обогащали друг друга. Жизнь упорядочилась. Подоспела и вторая книжка: «Ламтерн ин винд» («Фонари на ветру»). В этот сборник вошла ставшая знаменитой «Колыбельная для дерева».
— Слушай, — маме говорю:
— Не мешай мне, мама,
И я мигом воспарю
Птицей в небо прямо.
Дерева уйму печаль
Музыкой чудесной,
Буду я его качать
Колыбельной песней.
В 1935 году Ицик опубликовал в Варшаве «Хумаш лидер» («Песни Пятикнижия»). Здесь в стихах Мангера смешалось старое и новое. Всё как в Писании: три ангела приходят
к праотцу Аврому, скитания Агари, путь Аврома и Ицика к месту жертвоприношения... Но патриархи оказываются жителями местечка:
— Авром протирает очки платком,
На шлях вечерний глядит:
«Как будто тени, как будто дым,
И этот день пролетит».
И Исаак вопрошает отца о пути совсем как мальчишки в Коломые:
«Куда мы едем, папочка?
На ярмарку в Лашков? Скажи.
А что ты купишь, папочка,
На ярмарке? Скажи».
С этой книгой Мангер вошёл в мировую литературу — она вызвала интерес и признание не только у евреев Европы и Америки, но и у гораздо более широкой аудитории.
В 1938 году он стал человеком без документов.
— Лишенный гражданства в родной Румынии, — иронично писал Ицик, — Оторванный от любимых мной польских евреев, висящий без паспорта, без визы между границами, я появляюсь в эдакой гротескной позе перед почтеннейшей публикой...
Начались новые странствия — уже вынужденные. Поэт было остановился в Париже.
Здесь ему удалось завершить и отправить в печать единственный роман «Удивительное жизнеописание Шмуэл-Абы Аберво» с подзаголовком «Книга рая». Роман задумывался, как трилогия. В нём Мангер явно следовал по пути авторов «Гаргантюа», «Кола Брюньона» и «Тиля Уленшпигеля». Ведь главным героем книги стала еврейская душа, избежавшая забвения Райского бытия! Мангер использовал в тексте весь свой богатый запас народного фольклора о том свете, привнеся жизнь местечка в Пардес. В Раю много чудес: вольный полёт на крыльях, удивительная музыка, отсутствие страха смерти… Есть там луг с пасущимся быком Шамбором, которому назначено, наравне с Левиафаном, стать главным блюдом для праведников на праздновании прихода Машиаха.
«Должен вам сказать, что, по сравнению с райскими канарейками, земные — ноль без палочки. Во-первых, райские канарейки в двадцать раз крупнее, а уж петь-то поют они так, что никаким человеческим языком описать невозможно. Нужно их слышать своими ушами, чтобы понять разницу».
И в то же время ангелы и души ссорятся, мирятся, торгуют, плутуют, откалывают шутки… Души трепещут рождения и старательно учат Тору. Ангел, отправляющий несмышлёнышей на Землю, с утра пьёт горькую в шинке.
Книга вышла в свет в Варшаве за неделю до того, как немецкие бомбы упали на город.
В 1940-ом из капитулировавшей перед Гитлером Франции пришлось бежать через Марсель в Тунис, а оттуда — в Лондон. Хотел Ицик попасть в Эрец Исраэль, но не пустили. Он бедствовал и тосковал на Туманном Альбионе. Наконец в 1951 году добрался до Нью-Йорка. Тут Ицик познакомился с Генией, вдовой писателя Мойше Надира. Они с Геней жили в бруклинском районе Си-Гейт.
В ответ на Шоа, в ответ на уничтожение столь любимого им мира особенной еврейской культуры Мангер сделал свой художественный выбор. Он почти не писал о лагерях и гетто. Поэт переосмысливал и воссоздавал, оживлял заново народные сказания. Через баллады и библейские сюжеты он показывал живую, яркую, вечную душу Йеудим, которую невозможно стереть. Стремлением писать о радости и жизни он противостоял тем, кто нёс смерть.
Творческая деятельность Ицика в США обрела второе дыхание. Издавались книги, рождались новые стихи, по пьесам на Бродвее ставили мюзиклы…
В 1958-ом Мангер впервые посетил Израиль и стал бывать наездами чуть не каждый год.
Я годами скитался в чужих краях,
Нынче еду скитаться в родных.
Пара ботинок, одна рубашка,
Палка в руке. Куда ж я без них?
В 1966-ом больной и теряющий силы поэт приехал в Землю Обетования, чтобы остаться в ней навсегда.
Он скончался 21 февраля 1969 года в Гедере. Незадолго до его смерти была учреждена премия имени Ицика Мангера за выдающиеся произведения на идише.
P.S.
В 1930 году Мангер официально изменил имя «Ицхок» на «Ицик». Друзья шутили, что поэт не хочет покидать детство.
Большая часть родни Ицика погибла во время Холокоста.
Рохл Ауэрбах выжила в Варшавском гетто, сохранила обширный архив Мангера и после войны передала его поэту. Она совершила алию и руководила отделом по сбору свидетельств в Яд Вашем.
В Нью-Йорке Ицик близко сошёлся с писателем Исааком Башевисом-Зингером.
Роман-трилогия остался без продолжения: «Книга Земли» и «Книга хаоса» так никогда и не были написаны.
Первая премия имени Мангера была вручена самому Ицику! Вручение состоялось на банкете 31 октября 1968 года. Присутствовали премьер-министр Израиля Голда Меир и президент Еврейского Государства Залман Шазар. Премия присуждалась ежегодно до 2000 года.
Стихи цитируются по тексту с портала BOOKNIK. Цитаты из «Книги Рая» даны в переводе Игоря Булатовского и Валерия Дымшица.
Читайте также
Все материалы рубрики
Сила духа: путь Батьи Гамзы от депортации до Земли обетованной
«Трагедия нашей семьи — это потеря отца. В одну из страшных ночей, 14 июня 1941 года, его арестовали»
Свою историю Батья Ароновна Гамза, преподаватель русского и немецкого языков, проживающая в Израиле, рассказала с удивительной искренностью. Её судьба — это летопись XX века, где трагические страницы (депортация, утрата близких, Холокост) переплетаются с героическими (выживание, репатриация, обретение нового дома). На протяжении всей беседы она с горечью вспоминает о гибели родных, но неизменно возвращается к теме памяти, даёт мудрые советы и старается не терять оптимизма.
— Батья Ароновна, расскажите немного о себе. Где и когда вы родились, из кого состояла ваша семья до войны?
— Я родилась в 1932 году в городе Лудза, в Латвии. У нас была любящая еврейская семья. Мой отец, Арон Бер-Ицхак Гамза, был учителем и сионистом, активно трудился в городском самоуправлении и участвовал в жизни общины. Мама, Хая Айзиковна (Исааковна), была домохозяйкой. Семья у нас была очень дружная и тёплая. Мы жили на съёмной квартире вместе с ещё одной еврейской семьёй.
— Помните ли вы, как началась война?
— В 1939 году я пошла в еврейскую школу, где обучение велось на иврите. Через год после установления советской власти преподавание перевели на идиш. Но мы ещё не знали, какой ужас ждёт нас впереди.
Трагедия нашей семьи — это потеря отца. В одну из страшных ночей, 14 июня 1941 года, его арестовали. К нам пришли ночью, сразу отделили мужчин от женщин и детей. Всю ночь у нас находились чужие люди, задавали вопросы. На следующий день, в субботу в полдень, нас вывели на улицу. Отца заставили сесть в машину (он никогда не ездил по субботам — это было сделано специально). Нас доставили на вокзал: мужчин увели в один вагон, нас — в другой. Мы простояли там до вечера.
Отца везли в Вятские лагеря (ВятЛаг), где он умер 31 марта 1942 года, не прожив и года после ареста. Он не ел из общего котла и сильно похудел. Остальное мы узнали из записки, которую он передал через сокамерника, Бориса Гуревича. Позже пришло письмо от Бунимовича из Лудзы: он сидел с папой и писал, что он очень исхудал.
— Вернёмся к вашей биографии. Вас с мамой в тот день повезли в Сибирь?
— Да. Нас погрузили в эшелоны. Ехали мы невероятно долго — с 14 июня до 3 июля. Условия были ужасные: духота, голод, неизвестность. Привезли нас в Красноярский край. Сначала поселили в одном из распределительных пунктов, а потом перевезли в глухую деревню. В одну комнату поместили несколько семей: мы с мамой и соседка с двумя маленькими детьми.
Мама не получала никакой помощи и стояла в огромных очередях за хлебом. Чтобы выжить, я начала работать с 17 лет, сразу после окончания школы. Моё детство было навсегда омрачено этими событиями. Кстати, у меня не осталось детских фотографий: мама передала наш альбом соседям перед высылкой, но они бежали из города перед самой войной.
— Как вам удалось вернуться из Сибири?
— Я закончила школу в 1949-м, а Сибирь покинули только в 1958-м и направились в Ригу. Брат к тому времени окончил школу и поступил в Красноярский лесотехнический институт. В Риге нас не ждало ничего: ни жилья, ни помощи. Пришлось всё начинать с нуля: добиваться реабилитации и доказывать отсутствие состава преступления, чтобы получить возможность прописаться. Сначала нас приютили соседи, я учила латышский язык. Позже мы с огромным трудом купили квартиру. Даже после официальной реабилитации получение жилья потребовало колоссальных усилий и денег.
— Известно ли вам точно, что стало с вашим отцом?
— Да. В 1993 году архивы открыли, и я нашла его личное дело. Там было написано: «Умер 31 марта 1942 года», причина — «неокардит». Я до сих пор пребываю в глубокой печали от этих документов.
— Что для вас стало самым сложным в ссылке и что дало силы выжить?
— Силу давала молодость. Всё было сложно в глухой деревне. Я работала, ходила пешком по 17 километров к маме. В самом начале, ещё несовершеннолетней ездила работать в колхозную бригаду — транспорта почти не было. Я окончила школу и хотела поступать на физмат или историю. Но мне сказали: «Как ты будешь учиться? Там сложные дисциплины!». Историю брать не советовали — могли быть неприятности. Поэтому я выбрала более нейтральный факультет русского языка и литературы. Вернувшись в Ригу, поступила на отделение немецкого языка: мама знала немецкий, а учить английский с нуля не было сил.
— Вы сказали, что семья всегда мечтала уехать в Израиль. Почему? Ведь вы вернулись на родину...
— В Латвии у нас почти никого не осталось. Всех наших родственников уничтожили во время оккупации. Мы стремились вернуться на свою историческую родину, как об этом всегда мечтал мой папа.
— Как долго вы ждали разрешения на выезд?
— Очень долго. Разрешение мы получили только в 1971 году. Это была первая большая алия.
— Как вас встретила Земля обетованная? С какими трудностями столкнулись в процессе абсорбции?
— Как и всем новым репатриантам, нам пришлось очень трудно. Нас поселили в центре абсорбции в Кирьят-Малахи. Мне было нелегко найти работу по специальности (я педагог немецкого и русского языков), ивритом тогда не владела.
Мне приходилось ездить из Кирьят-Малахи в Тель-Авив на учёбу и работу: нужно было очень рано вставать и вкалывать на нескольких работах одновременно. Мама была уже пожилая (больше 70 лет), я очень за неё переживала — она оставалась дома одна.
В ульпане нам выдавали по 100 лир на человека. Постепенно я закончила курсы усовершенствования учителей и начала преподавать на иврите историю еврейского народа. Думаю, мама перенесла репатриацию неплохо; её лишь огорчало то, что она не знает иврита.
— Ваш опыт — это тяжёлая история утраты корней и выживания. Когда вы наконец почувствовали себя в Израиле как дома? Произошло ли это вообще?
— Расслабилась я уже ближе к пенсии, когда смогла ходить на концерты и в театры и немного пожить для себя. Сегодня мои племянники — дети и внуки брата — самые близкие мне люди.
— Что самое основное при изучении иностранного языка?
— Прежде всего — осознать важность этого дела и относиться к изучению серьёзно. Очень помогает пребывание в языковой среде.
— Что бы вы посоветовали сегодняшним новым репатриантам? И в чём секрет вашего оптимизма?
— Я бы посоветовала им сначала прекрасно выучить иврит и иметь за плечами нужную специальность. Моя сила и хорошее настроение кроются в оптимизме и умении находить позитив даже в мелочах.
Благодарю заведующего архивом Центра «Холокост» Леонида Терушкина и Илью Вовси, друга семьи нашей героини, за неоценимую помощь в подготовке этой публикации.
