Мечта о крыше над головой. Как мы в советском Дербенте квартиру получали
У нас появилась пятикомнатная квартира очень большой площади, с двумя огромными лоджиями, но, правда, на первом этаже
Стелла Давыдованезависимый журналист (Пятигорск)
Эта история случилась более полувека назад и является яркой иллюстрацией материальных проблем советской эпохи. Эти воспоминания дороги мне, ведь я сама была участницей происходящего, хотя тогда ещё училась в школе.
Наша семья проживала в Дербенте в маленькой квартире без удобств в старом доме по адресу: улица Пугина, 4. До железнодорожного полотна было примерно 20-30 метров. По другую сторону улицы располагался частный сектор, в котором жила наша прабабушка Хана-Зово Шартилова. Её сын Рафаил Исаевич жил с ней. Она регулярно приходила к нам, чтобы повидать свою внучку Нину, мою маму, а затем присаживалась на скамью возле собственного дома и общалась с соседями или наблюдала за окружающим миром. Мы, дети, постоянно бегали друг к другу во дворы, переходя узенькую улицу шириной около трёх метров.
Наше жилище было настолько тесным, что иногда одной из сестёр приходилось ночевать у бабушки и дедушки по отцовской линии, Ягуды и Ёрши Якубовых, живших в доме №4 по улице Ленина. Это было совсем рядом, надо было пройти через старые крепостные ворота.
В городе активно велось строительство жилья, и наши родители, Мигир и Нина Якубовы, давно стояли в очереди на получение квартиры. Мама периодически посещала исполком, и ей обещали квартиру сразу после завершения строительства жилого комплекса, запланированного на конец 1974 года. Многие организации тоже возводили жильё для сотрудников, поскольку эта инициатива поддерживалась государством. Жилищный вопрос оставался острым, как и в предыдущие годы.
Предприятие отца, Дербентский таксомоторный парк, также участвовало в строительстве жилья для своих работников. Папа находился высоко в списке претендентов на жилье благодаря своему активному участию в общественной жизни, хорошей репутации среди коллег и членству в КПСС. Его портрет регулярно размещался на Доске почёта. Все знали, что отец пользовался уважением среди сотрудников парка, включая водителей такси и обслуживающий персонал. Мама полагала, что квартиру от исполкома дадут скорее, так как мы числились первыми в очереди.
Исполкомовский жилой комплекс сооружался в отдалённом микрорайоне Карьер, расположенном вдали от школ, где мы учились. Площадь квартир там была меньше, да и планировка оставляла желать лучшего, но никто точно не знал, когда завершится строительство ведомственного дома таксопарка. Однако в перспективе дом обладал множеством достоинств: он возводился в центральной части города, имел улучшенную планировку. Руководитель таксопарка, К.А., являлся весьма энергичным и предприимчивым человеком. Поскольку распределение квартир сулило значительную прибыль ему и его покровителям, стройка продвигалась быстро.
Однажды вечером к нам пришёл мамин брат Рафик Шартилов. После непродолжительного разговора на следующий день мама отправилась с дядей Рафиком в исполком. Председатель исполкома, Рувинов Шалум, близкий родственник нашей семьи, пригласил их к себе, попросив подписать определённые документы. Ситуация сложилась следующим образом: оба жилых комплекса, исполкомовский и ведомственный, планировалось ввести в эксплуатацию практически одновременно. Конечно, председатель исполкома был осведомлён обо всём, поскольку дом принадлежал территории города и часть квартир выделялась муниципалитету. Во время городского совещания Рувинов обсудил ситуацию с директором таксопарка К.А., и стороны достигли соглашения: ведомства обязаны предоставить квартиру нашей семье. Таким образом, предприятие предложило нам квартиру с лучшей планировкой и большей площадью помещений. В качестве дополнительной мотивации нам сообщили, что это будет просторная трёхкомнатная квартира на третьем этаже, и мы могли заранее ознакомиться с будущим жилищем. Маленькая квартира, в которой мы проживали, должна была перейти либо в собственность муниципалитета, либо самого таксопарка. Нам пообещали завершить строительство дома ко Дню Нового Года, и мы рассчитывали встретить праздник в новом месте жительства.
И тут приходит с работы отец: очень злой, выглядит ужасно. Он был гипертоником, мама за него испугалась, кто-то из нас побежал за его родителями, приехала скорая помощь, прибежали прабабушка, ее сын дядя Рафик с женой. Оказывается, нашу семью не включили в списки на получение квартиры, ему это сообщила тетя Галя Юсуфова, мама моего одноклассника Изика: она работала секретарем-машинисткой в таксопарке, и, печатая предварительные списки, не увидела нашей фамилии. Сердобольная женщина специально осталась и дождалась окончания смены, чтоб сообщить это моему отцу, чтобы он был в курсе и начал решать эту проблему.
Тетя Галя говорит, что было совещание тройки (директор предприятия, парторг и председатель профкома) по поводу распределения квартир. На нем председатель профкома П.И. Байдин отстаивал папу (его жена, Вера Васильевна, была моим педагогом по русскому языку и литературе, она меня очень любила, он знал наше положение с ее слов). Они были пожилыми людьми, ждали выхода на пенсию и планировали уехать к детям в Центральную Россию, но Байдин все-таки отстаивал права отца, несмотря на то что мог навлечь на себя гнев начальства. А вот парторг молчал, боялся директора. Я знаю, что после всех этих событий отец не здоровался с трусом-парторгом.
Взрослые долго совещались. Наутро отец поехал в таксопарк, хотя и была не его смена, и зашел прямо к директору: «Интересно, чем я тебе не угодил? Или я тебе не дал бы взятку? Но ты прекрасно знаешь, что дал бы. Я со своим напарником всегда давали тебе деньги, когда получали новую машину, и мы с тобой говорили на эту тему. Почему меня не включили в списки? Моя жена отказалась от горисполкомовской квартиры в пользу этой, подписала все документы. У тебя была договоренность с председателем горисполкома. И вдруг меня нет в списках. В чем дело?»
Разговор на повышенных тонах был пересказан маме тетей Галей. Потом она поняла, что обстановка накаляется: директор просил, чтобы папа подождал пока будет построен следующий дом. Интересно, какие разноцветные мысли блуждали в черепной коробке К. А. Он так уговаривал папу до тех пор, пока не зашел председатель профкома Байдин, который удивился тому, что родители отказались от горисполкомовской квартиры — он этого не знал. Байдина позвала тетя Галя, она видела напряженную обстановку, слышала весь разговор и боялась, что может произойти что-то непоправимое.
«Значит, им надо отдать ту квартиру, которую вы хотите выделить под общежитие, — возмутился Байдин (в нем проснулась совесть), — вы хотите сделать коммуналку на трех хозяев, так нельзя.
Папа не смог выдержать пустопорожней болтовни директора, он понял, что его решили «прокатить». Он не мог слушать К.А. В итоге мой порядочный и законопослушный отец запустил в него стулом, тот увернулся и стал грозить, что засадит отца.
«Ты хочешь, чтобы я еще 10 лет ждал, пока мои дочки замуж выйдут? Ты привык, что я молчу, но в этот раз этому не бывать».
Отец пришел домой в подавленном состоянии. Не знал, что делать. Прибежали папины родители, пришли мамины бабушка и дядя. Было уже вечер, и мама с дядей пошли к Рувинову домой. Тот сам был ошарашен поведением К. А., успокоил их, сказал, что дом не может быть принят в эксплуатацию без подписи председателя горисполкома, но нужно предпринять шаги, чтобы нам дали квартиру в таксопарковском доме. Он долго куда-то звонил. И в итоге направил моих родителей в Махачкалу, к одной женщине-юристу, горской еврейке. К моему великому сожалению, я не помню ее фамилию: она очень помогла моим родителям. Родители рано утром поехали в Махачкалу. Приехали домой после обеда. В руках у них была стопка срочных телеграмм в Москву, но почему-то не отправленных из Махачкалы. Я прекрасно помню, что были адресованные и Брежневу, и Терешковой, и Шелепину, и еще многим «шишкам». Все были с уведомлением. Эта замечательная женщина-юрист все им подготовила и сказала, чтобы они не отправляли эти телеграммы из Дагестана, где скорее всего не пропустят республиканские органы. Надо отправить из соседнего региона и посоветовала поехать в Грозный. Вечером мама меня усадила за наш круглый стол, который служил нам и обеденным, и письменным, и кухонным, и велела написать письмо в произвольной форме председателю Союза советских женщин Валентине Терешковой от имени всех детей нашей семьи.
Видимо, у меня тогда уже начал развиваться писательский дар: я написала и о наших детских мытарствах, и о моих самых лучших в мире родителях, и о том, что, если я не получу золотую медаль, то вся вина ляжет на К.А.: нам элементарно негде спать и готовить уроки.
Было еще несколько писем, которые написала мама, также были приложены свидетельства соседей.
Между К.А., моими родителями и горисполкомом шла борьба за выживание. Сейчас уже, будучи взрослым человеком и зная характер своего отца, я думаю, что он поддался бы на провокацию К.А., уступил ему. Но К.А. задел его честь и само будущее его семьи (мама грозилась забрать детей и уехать в Баку к своим родителям). Принципиальная мама сказала, что в жизни не уступит и была права, ведь директор оказался обыкновенным лгуном и хапугой.
Был погожий летний вечер, мы все (и соседи тоже) сидели во дворе, когда раздался крик моей прабабушки Ханы Шартиловой. Она шла, держа за загривок щуплого испуганного мужичка и кричала на джуури: №Нина, что ты натворила? Что ты наделала? Тебе сам БИРИЖНЁВ телеграмму отправил! Сам парчо (царь)».
Мужичок возмущался: «Женщина, отпустите меня, что вам надо? Я простой почтальон, разносчик телеграмм». Мама поняла, в чем дело. «Бабушка, отпусти его, это мне телеграмма!» — заявила она.
- От Брежнева?
- Да, бабушка, я тебе все объясню, — сказала мама, — сядь, отдохни, успокойся.
- Вы Якубовы? — спросил мужик у мамы. — Она [показал на бабушку] сидела на лавочке, а я просто спросил: это Пугина, 4? А она меня вынудила сказать, кому и от кого телеграмма и еще за шкирку тащила прямо к вам. И кричала, что вы ее внучка, и она желает знать, почему Брежнев телеграфирует ее семье.
Мама расписалась и отпустила бедолагу. Соседи смеялись. На этот инцидент сбежались все. Мама всем рассказала, что пришло уведомление из секретариата Брежнева. Ему, как генеральному секретарю ЦК, была отправлена телеграмма из местного парткома. Потом нам стали приходить уведомления отовсюду: из министерств, профсоюзных организаций и других руководящих органов. А мне лично пришло письмо от Валентины Терешковой: ее секретари написали много хороших слов и обещали мне, что мои родители обязательно получат положенную нам квартиру. Я очень гордилась этим и считала, что тоже внесла вклад в это муторное, но справедливое дело, нашла слова, которые дошли до ушей московских чиновников.
И мы получили квартиру в ведомственном доме таксопарка по переулку Чапаева под Новый 1975-й год, где отмечали новоселье все замечательные друзья моего отца (о них я позже расскажу) со своими семьями, родственники, которые приехали из Баку, Губы, Махачкалы, Грозного.
У нас появилась пятикомнатная квартира очень большой площади, с двумя огромными лоджиями, но, правда, на первом этаже. Для нас это был большой плюс, мы с моей трудолюбивой мамой, такой же любительницей цветов, как и я, разбили на нем цветник.
Как говорится, кто многого хочет, тот мало получит. Не получилось у К.А. захапать еще больше, чем он имел, не получилось обделить нас и в очередной раз уговорить моего мягкого и порядочного папу уступить свою очередь в пользу «бедных».
Через несколько лет К.А. сняли с должности с большим шумом, его деяния освещала центральная пресса. В отличие от К.А., я отвечаю за свои слова. У нас в роду все такие.
Как Сталин моего прадеда от Сибири спас
Первый раз за всю свою жизнь, он, умнейший человек, не мог найти выход из создавшегося положения
Стелла Давыдованезависимый журналист (Пятигорск)
У нас с мужем есть общий предок: прадед Юшваг-Бирор Бираров, уроженец Еврейской Слободы. Всю свою жизнь он провел в родной Губе и только последние годы — в Баку. Однако похоронен он в Губе, рядом с супругой и другими близкими.
Прадед умер в 1948 году, ему было 104 года. В Баку его перевезли сыновья после смерти жены. Самым младшим из сыновей был мой дед Год Бираров. Моя мама родилась в 1939 году и прекрасно помнит его неспешный говор и седую окладистую бороду.
История, которую я хочу рассказать, произошла до революции и вскоре после нее. Прадед имел в Губе огромный дом, который растянулся на целый квартал, свое прибыльное успешное дело. В его семье родилось пять сыновей и две дочери. Старший из сыновей учился в Сорбонне, а младшему, моему деду, исполнилось тогда три года. Старший сын был умным, усидчивым молодым человеком, всегда знал, как и что говорить, как поступить в той или иной ситуации. Вместе с ним учился и младший брат прадеда, над которым взял он опеку. Этот младший брат был баламутом, все мечтал о свободе и равенстве. В его голове укоренились революционные идеи, и об этом прадеду сообщил его старший сын.
И вдруг как-то к прадеду заявился начальник местной полиции и один из офицеров охранки, тайной полиции, из Баку, из тех, кто занимались политическими. Прадед их пригласил в дом, слуги накрыли чайный стол (это обязательный ритуал, и кем бы не был гость, он обязан был выпить стакан ароматного чая со сладостями).
- Извините нас, господин, — местный полицейский начальник благоговейно обратился к прадеду, от которого ему иной раз перепадал «магарыч» (ничто не изменилось под луной).
Его перебил офицер охранки:
- Мы ищем вашего младшего брата, он случайно не у вас?
- Нет. Здесь его никак не может быть, он учится в Сорбонне вместе с моим старшим сыном, они сейчас оба в Париже.
Ни один мускул не дрогнул на лице у прадеда, хотя он уже был в курсе, что брат бросил университет и уехал из Парижа.
- Ошибаетесь, милейший, — ехидно ответил офицер охранки, — он давно уже не в Париже, он вместе со своими друзьями-бандитами устроил в Тифлисе мятеж, а пару дней назад в Баку ограбили казначейство!
У прадеда округлились глаза:
- Не может быть! Зачем моему брату грабить, зачем ему деньги, разве я ему мало даю? Он ни в чем не нуждается.
Эта новость ошарашила прадеда, его прошиб пот, он встал из-за стола. Офицер понял по его взволнованному лицу, что тот не в курсе проделок своего брата.
- Они против самого государя императора бунтуют, строй, видите ли, хотят поменять, всех богатых лишить собственности, а бедным неучам власть дать, — офицер входил в роль защитника государственного строя.
- Зачем ему такое? Из такой уважаемой семьи, такого брата имеет, у которого и фабрики, и мануфактура, и магазины. Что ему еще надо, — лебезил местный жандарм перед прадедом.
- Не знаю зачем, — офицер охранки встал из-за стола, — благодарю вас, эфенди, за гостеприимство, но я здесь по другому поводу, как вы поняли. Прошу вас: как появится ваш брат, дайте мне знать через вашего начальника жандармерии, — и указал на своего местного коллегу.
- Я не думаю, что мой брат здесь появится: он же не совсем дурак, чтобы прийти ко мне. Прекрасно знает, что за такие дела я его по голове не поглажу. Он, наверное, уже далеко уехал со своими дружками, — прадед побагровел, вспотел, то и дело протирая лоб платком.
Такого он от своего братца не ожидал. Ладно бы увлечение политикой, учитывая, что призрак коммунизма бродит по Европе, революционные идеи витают в воздухе, и прогрессивная молодежь увлекалась ими. Но ограбить казначейство — это чересчур, такого он не ожидал.
- Если вдруг появится — сообщу.
- Ну, тогда разрешите откланяться, — и оба полицейских, почтительно распрощались с прадедом и удалились.
Несколько дней за домом прадеда велось наблюдение, а потом, когда стала очевидна ее бесполезность, пост сняли. Прадед все это наблюдал, но, как умный человек, ничего не сказал местному начальнику жандармерии: все-таки в этом заключается его работа, и прадед прекрасно понимал, что брат к нему не заявится, пока ведется круглосуточное наблюдение, а этих сыщиков не заметил бы только слепой, да они и не скрывались.
В ту же ночь, когда сняли наблюдение, раздался тихий стук в дверь. Все в доме уже спали, только прадед засиделся за своими конторскими книгами (у него в доме был оборудован большой кабинет), и прабабушка ждала мужа у себя в спальне, на сердце у нее было тревожно. Прадед сам открыл дверь: он сразу понял, что это его брат — только очень нуждающийся в крове человек может так тихо скрести в дверь.
- Ну, проходи, — прадед даже не обнял своего брата.
- Примешь? — брат смело смотрел ему в глаза.
- Куда я денусь? — ответил прадед, а про себя подумал, что братец его настоящий храбрец: не побоялся прийти, хотя наверняка знает, что его ищут.
- Я не один, — брат немного поубавил свой гонор, — со мной мои товарищи.
- Много их? — прадед нахмурился.
- Двое.
Прадед призадумался, но он не мог и не имел морального права отказать в крове друзьям своего брата, а с тем, что те натворили, он потом разберется:
- Зови!
Брат свистнул, и из темноты тут же появились двое.
Прадед велел им подождать во дворе, взял один из ключей, которые висели в ключнице, и повел молодых людей в дальний угол двора, в одно из подсобных помещений, в которое редко кто заходил, там складировались старые детские кроватки и игрушки, лежали кучи матрасов, одеял и подушек, которые летом раскладывали под навесами на тахте, и еще много чего.
- Ты сам знаешь, что сюда сейчас никто не заходит, но недели через две потеплеет, жена со служанками будет все это выносить во двор на просушку. В дом вам нельзя, там дети, слуги, а никто ничего не должен знать. А я все знаю — ко мне приезжали из Баку жандармы. Скажу только своей жене: сейчас она организует вам попить, поесть и все остальное. Я вас закрываю, сейчас сообщу жене и приду, и вы мне все расскажете.
Прадед ушел, закрыв их на ключ. Вернулся он быстро.
- Ну, рассказывай, — обратился он к брату (имена его спутников не стал даже спрашивать — знал, что они все равно правду не скажут).
Брат стал говорить что-то про свободу и экспроприацию, про деньги, которые нужны их партии, и поэтому они должны грабить богатеев, чтобы осчастливить бедняков.
- И для этого вы ограбили казначейство, а ты бросил учебу? И меня тоже будете грабить? — прадед старался сдерживать себя, чтобы не опозорить брата.
- Тебя грабить не будем, конечно, ты всегда все сам даешь, — младший брат нашел что ответить старшему.
- Я даю на благие дела, а не на воровство, грабежи и убийства, — прадед был очень зол.
Товарищи брата помалкивали и не вступали в спор: им нужна была помощь сейчас, и они не хотели злить старшего брата своего приятеля. Раздался стук в дверь и появилась моя прабабушка Мирьян-Нэнэ-баджи (так ее все называли) с корзиной провизии, с большим бутылем тутовки (самодельной водки из ягод шелковицы).
Брат прадеда бросился ее обнимать (он любил жену своего старшего брата, после смерти его матери невестка его воспитала). И она его очень любила: обняла, поцеловала, расспросила о его здоровье. Увидев, как они обросли, пошла за мылом, бритвенными принадлежностями и водой. Прадед пошел за ней, чтобы помочь.
Потом прадед сказал, что долго думал и решил им помочь. Естественно, никому он про них не сообщит, попробует им выправить новые документы и сам отвезет их в Дагестан к своим кунакам, а оттуда они поедут куда хотят, хоть в Ростов, хоть в Москву.
За неделю прадед сделал всем троим документы. Труднее всего пришлось с одним из товарищей брата: он был славянской внешности. Но и здесь прадед проявил смекалку. Недалеко находилась небольшая деревня, где в основном жили сектанты-молокане, по происхождению русские. Все они были светловолосые и светлоглазые. Поговорив со старшиной общины, выделив на их нужды некоторую сумму, прадед выправил и ему документы. Во двор «революционеры», как издевательски называл их прадед, выходили глубокой ночью, и то под присмотром прадеда, когда все домашние и челядь спала. В одну из ночей прадед сам отвез их на границу с Дагестаном. Там прадед из рук в руки передал их своему кунаку. Кунак обещал, что отправит товарищей с оказией в Ростов.
Прошло несколько лет, в сентябре 1918-го расстреляли бакинских комиссаров, брату прадеда повезло, что он был в это время в Москве. В Закавказье советская власть установилась гораздо позже (в Баку — только в апреле 1920 года). Долго раскачивались большевики, но очередь дошла и до моего прадеда: в 22-м году у него конфисковали магазины и мануфактуру, чуть позже фабрику, в 24-м — почти весь дом, оставив старому хозяину три комнатушки, где раньше жила прислуга. Старшие сыновья прадеда со своими семьями жили в Баку (кроме одного, который обосновался в Москве). Всем им он успел купить квартиры. Младшие дети жили с родителями.
Брат прадеда работал в Баку в местном совете — он переехал из Москвы, партия направила его в родные края.
После смерти Ленина начались репрессии и возвращение в родные края тех, у кого национализировали их собственность и кто не успел или не захотел эмигрировать.
Кто-то из партийных начальников в селе предупредил прадеда, что готовится список семей для отправки в Сибирь самых неблагонадежных и нелояльных к новой власти. И прадед со своей семьей — один из первых в этом списке.
- Вы у меня забрали всё, — прадед не мог сдержать гнева, — все, что я заработал, а я кормил не только свою семью, но и поддерживал бедняков, а теперь хотите нас сослать? —возмущению прадеда не было предела — Куда? В мороз, голод и холод — меня, жену и моих младших детей!!! Они не выдержат эту дорогу, мы южные люди, что вы творите? Одумайтесь!!!
- Что с тобой? На тебе лица нет? — жена испугалась за прадеда.
Он ей все рассказал. Первый раз за всю свою жизнь, он, умнейший человек, не мог найти выход из создавшегося положения.
- Собирайся и езжай в Баку к своему брату, проси помощи, — жена стала его собирать.
- Нет, не поеду. Дети к нему ходили, когда у нас отобрали последний магазин. Он только руками развел: мол, это не в его силах. Не пойду к нему унижаться. Мы идейные враги, — прадед закурил свою неизменную трубку и стал вышагивать по комнате.
- Как миленький пойдешь: речь идет о жизни детей и это важнее всего, — голос прабабушки задрожал, — враги-не враги, я этого всего не понимаю. Я знаю одно: он твой родной брат, и у вас кровь одна, а кровь не вода. Поедешь, понял? — это прабабушка сказала стальным голосом. Прадед удивленно посмотрела на жену: такой он ее не видел очень давно, и кивнул головой.
В Баку прадед со старшим сыном пошел в совет, к брату. Их связали по коммутатору, брат был очень удивлен — значит, случилось что-то чрезвычайное. Он сказал, что постарается приехать к своему племяннику домой. Свое обещание он сдержал и приехал, хотя и очень поздно.
- Езжай домой, — успокоил он своего брата, — никто твою семью никуда не сошлет. Я улажу это дело. Я тебе обещаю. Я приеду к тебе сам на днях.
Прадед поверил своему младшему брату. Тон, которым он сказал все это, внушал доверие.
Через два дня младший брат с каким-то солидным человеком и охраной приехали прямо к прадеду домой. Сюда же прибежал самый главный большевик их села.
- Кто это с тобой? — спросил прадед у брата.
- Председатель Совнаркома Азербайджана, — ответил брат.
- Это в старых должностях кому соответствует? — прадед не разбирался в большевистских рангах.
- Как губернатор Бакинской губернии, — пояснил прадеду младший брат.
- А чего это он ко мне пожаловал?
Выпив чаю, председатель совнаркома пригласил его в партком села. Все сидели вокруг стола, на котором стоял новый телефон. Чего и кого они ждали, никто не знал, кроме председателя совнаркома и младшего брата. Связисты суетились вокруг. Звонок раздался неожиданно. Председатель Совнаркома вскочил и взял трубку.
- Да-да, это я. Мы в селе, как вы и сказали, и они оба здесь. Как вы сказали, так и будет. Слушаюсь. Тебя, — он передал трубку брату прадеда.
- Слушаю, товарищ, — дальше брата перебили, — да, Коба. Не за себя прошу — за брата. Ты же помнишь, как он нам помог, когда ты, я и Серега… Знаю, что ты все помнишь. Спасибо тебе. Да-да, он здесь, как ты и просил, — и младший брат передал трубку старшему.
- Да, слушаю, — прадед даже не подумал со стула встать, да и не знал он, с кем говорит, — да-да, помню тебя хорошо. Это ты тот чернявенький, с которым я тутовку пил. Еще светленький был с вами. Похоже ты большой начальник, раз из самого Баку приехали к нам, чтобы с тобой поговорить. Ты где это сейчас? В Москве? А светленький Серега где? Тоже там? Это хорошо, что ты добро не забываешь. Обязательно передам привет жене. И ты себя береги, времена нынче неспокойные. До свидания, дорогой.
- А кто это был? — прадед обратился к брату, — помню, как вы у меня прятались, баламуты.
Все удивленно посмотрели на прадеда.
Его брат расхохотался:
- Это Иосиф Виссарионович Сталин был, брат.
Так моего прадеда и его семью не сослали в Сибирь, и за это спасибо.