Рукописи горско-еврейских раввинов как исторический источник
Я хорошо помню момент, когда впервые по-настоящему прочитала одно из раввинских писем конца XIX — начала XX века
Рукописи редко молчат по-настоящему. Даже оказавшись в архивных коробках, музейных фондах или аукционных каталогах, они продолжают хранить дыхание времени — следы рук, интонации мысли, ритм общинной жизни. Бумага помнит больше, чем принято думать: не только текст, но и нажим пера, паузы размышления, то особое чувство ответственности, с которым ставилась подпись.
Я давно заметила: самые важные документы никогда не кричат. Они говорят тихо — и именно поэтому к ним хочется наклониться ближе.
За годы работы с архивами и рукописными фондами я держала в руках немало текстов, значимых с научной точки зрения. Но некоторые из них не укладываются в привычную исследовательскую дистанцию. С ними невозможно работать только как с источником. Они требуют присутствия. Прежде чем рассматривать их через аналитические схемы и классификации, таким документам необходимо дать возможность прозвучать — без спешки и вне академической строгости.
Иногда письмо попадает в руки не как источник и не как экспонат. Оно оказывается перед тобой так, будто его только что положили на стол — аккуратно, без лишних слов, с тем особым жестом, в котором уже содержится всё, что нужно сказать.
Я хорошо помню момент, когда впервые по-настоящему прочитала одно из раввинских писем конца XIX — начала XX века, связанное с перепиской между раввинами кубинских и дагестанских общин. Не просмотрела, не классифицировала, не отметила формулы — а именно прочитала. Тогда стало ясно: передо мной не текст о человеке. Передо мной — ответ за человека.
Раввинские письма редко бывают многословными. В них нет стремления убедить или произвести впечатление. Они пишутся так, будто автор заранее знает: каждое слово будет иметь последствия. Именно поэтому в них нет ничего лишнего.
Речь идёт не о частном послании и не о формальной справке. По своей сути такое письмо было своего рода «пропуском доверия». Его писали на раввинском иврите — строгом, отточенном, канцелярском, привычном для религиозных авторитетов, — и направляли из одной общины в другую.
Перевод раввинского письма
С Божьей помощью.
Мы сообщаем и удостоверяем, что перед нами предстал уважаемый человек, рав Яаков бен Ицхак, человек достойный, богобоязненный и благочестивый, известный нам как честный, прямодушный и надёжный во всех своих делах. Он усерден в исполнении заповедей, в изучении Торы и в соблюдении всех постановлений.
Мы тщательно рассмотрели и проверили его дело, исследовали обстоятельства со всей должной внимательностью и на основании надёжных свидетельств. Не было найдено в его отношении никакого порока, запрета или препятствия — ни с точки зрения закона, ни с точки зрения нравов и общественного поведения.
Посему мы свидетельствуем и подтверждаем, что он чист в своих делах, свободен от подозрений и обвинений, и нет ни малейшего основания ограничивать его или препятствовать ему в его намерениях, куда бы он ни направился.
Если он пожелает поселиться в другом месте, войти в новую общину или вступить в какие-либо общественные или семейные отношения, следует принять его с почётом и доверием, как подобает человеку его уровня и доброго имени.
Мы настоятельно просим всех раввинов, судей и уважаемых людей общин оказать ему помощь и содействие, принять его благосклонно и относиться к нему с уважением, не чиня препятствий и не выдвигая требований, кроме установленных Торой и законом.
И это свидетельство дано искренне и по справедливости, без давления и корыстного интереса, и подписано нами для утверждения истины.
Да будет воля Всевышнего, чтобы он преуспевал во всех своих путях и находился под покровом Небес.
В удостоверение сего мы подписались и скрепили печатью.
Подписал:
раввин Ицхак бен Гершон
(1852–1930)
Подписи нескольких лиц (неразборчивы)
Место составления: Куба
Год: 19?? (неразборчиво)
Печать поставлена не раввином Ицхаком бен Гершоном, главным раввином Кубы, а другим раввином — Ифраимом Рабилизировым.
Это не выглядит случайностью или небрежностью и, вероятно, отражает внутреннюю административную или юридическую практику общины, смысл которой пока ускользает.
При этом печать Ицхака бен Гершона, помещённая в начале письма и отличающаяся некруглой формой, заслуживает отдельного внимания. Такая форма может указывать как на особенности локальной традиции, так и на индивидуальный характер удостоверения документа.
На данном этапе можно выдвинуть несколько рабочих предположений. Если печать принадлежала лично Ицхаку бен Гершону, а не раввинскому суду или иному официальному органу, её форма могла быть произвольной. Личные печати нередко отличаются меньшей «каноничностью» и в большей степени отражают вкусы или практические привычки владельца.
Не исключено также, что прежняя печать была утрачена или повреждена, а новая изготовлена в сжатые сроки и без ориентации на прежний образец. В подобных случаях именно форма чаще всего оказывается тем элементом, на котором «экономят смысл».
Наконец, некруглая печать могла сознательно использоваться для разграничения типов документов или для подчёркивания их особого статуса — например, в случае рекомендательного или удостоверительного письма, не имеющего характера судебного акта.
Как видим, кубинские раввины составили это рекомендательное письмо в адрес главного раввина Дагестана Яакова Ицхаки, вероятно, в связи с его выездом за пределы региона. Известно, что он дважды посещал Эрец-Исраэль; во второй раз, в 1907 году, он репатриировался в Страну. Не исключено, что данное письмо было написано также с расчётом на посещение им других еврейских общин по пути — как документ, подтверждающий его статус и репутацию до окончательного переселения в Эрец-Исраэль.
Читая перевод, невозможно не заметить, как тщательно он выстроен. Письмо начинается с официальной формулы, сразу задающей ему формально-юридический характер. За ней следует уважительное благопожелание, подчёркивающее статус адресата и серьёзность акта.
Далее изложение ведётся в сдержанной, деловой манере с указанием на проведённую проверку. Используются формулы, фиксирующие не мнение, а установленный факт. Отдельно подчёркивается, что обстоятельства были рассмотрены лично и на основании надёжных свидетельств, что исключает двусмысленность.
Особое значение имеет формула об отсутствии ограничений. В ней юридически закрепляется, что на упомянутое лицо не наложены санкции со стороны общины и религиозного суда. Это подтверждение его «чистоты» — не только нравственной, но и правовой, что в традиционном обществе имело принципиальное значение.
Письмо не обещает успеха и не гарантирует благополучия. Оно делает другое: оно не мешает. Оно открывает возможность быть принятым без подозрений. Всё остальное человек должен был доказать сам.
Такое письмо сопровождало того, кто покидал привычную общину и оказывался в новом месте. Оно говорило за него прежде, чем он успевал заговорить сам. В нём подтверждали главное: кто он, можно ли ему верить, чиста ли его репутация, нет ли за ним запретов или сомнительных обстоятельств.
Здесь проверяли сведения, сопоставляли показания, удостоверяли репутацию. Это была форма коллективной ответственности — без публичного разбирательства, но с полным осознанием последствий. В том, что за текстом стоит не один голос, а согласие, заключалась его сила. Такое письмо не требовало дополнительного подтверждения. Оно работало.
Мне было важно не только прочитать письмо, но и посмотреть, как оно написано. Почерк — это всегда второй текст. Иногда более честный, чем слова.
Я обратилась к соферу, профессиональному религиозному писцу. Его заключение было спокойным и уверенным: перед нами канцелярский раввинский почерк, полукурсивный, восточно-сефардского типа. Уверенная линия, устойчивый наклон, отсутствие дрожания — почерк человека, писавшего подобные документы не впервые. И без экспертного заключения было ясно: это не частная записка и не ученическая рука. В этом письме нет суеты. Оно знает, зачем существует.
Со временем становится ясно: такие тексты могли появиться только в среде, где слово имело цену, подпись — значение, а письмо — силу. Где раввины и даяны были не носителями формул, а хранителями равновесия.
Раввины восточно-кавказских общин, в том числе Красной Слободы, работали внутри той же традиции, что и их коллеги в других центрах еврейского мира. Их письма не были провинциальными. Это были точные, строгие и ответственные документы, созданные людьми, осознававшими последствия собственного слова.
Рядом с перепиской — отдельной линией — стоят рукописные труды кубинских раввинов, о которых речь пойдёт в следующих публикациях. Многие из этих рукописей впоследствии перепродавались на аукционах, утрачивали контекст и становились объектами спекуляций. Одна из них была похищена прямо с выставки в тель-авивском Музее Диаспоры.
Именно поэтому так важно говорить не только о научной ценности подобных документов, но и об этической стороне их судьбы. Раввинская переписка, рукописи и общинные книги — это не рыночный товар и не безымянные лоты каталогов. Это носители коллективной памяти, свидетельства жизни конкретных людей и общин.
Утрата контекста и вырывание этих текстов из общинной среды обедняют не только историю отдельного региона, но и историю еврейской культуры в целом. Подобные документы заслуживают быть сохранёнными, изученными и осмысленными как равноправная часть общего исторического и интеллектуального наследия.
Эти письма и рукописи создавались не для витрин и не для каталогов. Они рождались из доверия и работали доверием. И сегодня они заслуживают не только научного интереса, но и тишины, внимания и бережного присутствия.
Здесь слово имело вес, подпись — значение, а письмо — силу.
И именно это делает подобные документы по-настоящему живыми.
Меня интересуют не только сами тексты, но и то, что обычно остаётся за пределами каталогов и экспертных описаний: человеческие судьбы, скрытые истории, интонации и смыслы, которые невозможно перевести на язык рыночной стоимости. Для общины эти документы ценны не в денежном измерении. Они являются частью исторической памяти, связанной с конкретными раввинами — тонкими комментаторами, выдающимися каллиграфами и авторитетными знатоками закона, чьё мастерство и интеллектуальная глубина ничуть не уступали раввинам и хахамам (мудрецами) других еврейских центров.
В силу этого так болезненно видеть, как подобные документы утрачивают контекст.
Письмо, созданное для доверия, оказывается лишённым доверия.
Рукописи, написанные для общины, оказывается вырванным из неё.
В этот момент оно перестаёт быть письмом, рукописью. Они становится вещью.
Именно поэтому судьба этих документов не может быть нейтральной. Переписка, общинные книги и рукописи — это не безымянные лоты и не удобный материал для торговли. Это следы живых голосов, отпечатки конкретных судеб, форма памяти, в которой община говорила сама с собой и с будущим.
Д-р Лия Микдашиева, куратор Национального Музея Израиля, Иерусалим
Аба-Саво, Аба-Сава, Абас-Оба или Аба-Сово?
Название Аба-Сава (также встречается как Аба-Саво, Абасава, Абас-оба, Аба-Сово) относится к древнему еврейскому селению, некогда бывшему центром небольшого полунезависимого еврейского «княжества»
Мы с Сави Ханукаевым стояли на холме «Еврейской долины». Здесь, на холме, когда-то хоронили своих покойников, выбирая высоту в надежде уберечь могилы от осквернения. Внизу, в долине, когда-то раскинулось еврейское селение Абасава — Джухуд-Ката. Мы вглядывались в её пространство, стараясь уловить хотя бы намёк на следы исчезнувших домов, но тщетно. Там, где почти двести лет жила еврейская община, теперь мирно паслись коровы, а вдали лишь смутно вырисовывались человеческие силуэты — как тихое, молчаливое напоминание о жизни, ушедшей, но не забытой.
И в этот момент разговор сам собой перешёл от безмолвной земли к памяти о людях, которые её создавали и удерживали.
«Первыми лидерами этой общины были мои предки», — сдержанно, но с достоинством сказал Сави. И в этих словах не было ни преувеличения, ни вычурности. Авторитет его семьи действительно был настолько высок, что в народе их называли ханами Аба-Савы — хотя формально они ханами не были. По меркам своего времени это были беки, беглер-беги, а в еврейской традиции — ковхо, люди, на которых держалась жизнь общины и её порядок.
Мирно пасётся скот на полях некогда "полунезависимого еврейского государства", Дагестан, 1999 г. Фото из архива автора
Название Аба-Сава (также встречается как Аба-Саво, Абасава, Абас-оба, Аба-Сово) относится к древнему еврейскому селению, некогда бывшему центром небольшого полунезависимого еврейского «княжества» в Дагестане. Это поселение входило в число еврейских сёл региона и считалось одним из крупнейших и значимых центров жизни горских евреев. Аба-Сава был не просто местом проживания — это был самостоятельный общинный мир со своими устоями, духовной жизнью и экономикой, основанной на принципах внутреннего самоуправления, существовавший в рамках Сефевидского Дагестана.
Поселение появилось, вероятно, в раннем Средневековье — примерно в 1630-х годах. В те времена многие еврейские семьи мигрировали на Кавказ из Передней Азии и Персии, спасаясь от войн и религиозных гонений. Среди них были люди, покинувшие Дербент и другие города: они искали место, где можно было бы жить спокойно, сохранить свои обычаи и традиции, уйти от постоянного давления властей и налогов. Так на новом, далёком от прежних городов участке земли возникла община, стремившаяся к безопасности, автономии и своей собственной жизни.
Аба-Сава раскинулась в предгорьях недалеко от Дербента, в долине, которую источники ласково называли «Джухуд-Ката» — «Еврейская долина». Поселение тянулось близ Каспийского моря и села Джалган, на земле, которую южнее Дербента называли Улусским магалом и которая входила в состав Дербентского ханства. Рельеф долины обеспечивал поселению необходимые условия: ручьи обеспечивали водой, укрытые от ветров места защищали от непогоды, а сеть троп связывала поселение с соседними дорогами и пунктами торговли.
Мацева Моше, сына раби Шломо. Фрагмент.171...? год. Аба-Сава. Геннадий Сосунов . "Еврейские памятники Восточного Кавказа". Махачкала, 2007.
Помимо Аба-Савы, в регионе существовали и другие еврейские поселения, такие как Нюгди, а в ряде населённых пунктов — еврейские кварталы. Аба-Сава была переселенческим селением, созданным самими евреями — не «разрешённым», а выстраданным. Оно осталось одним из ранних мест компактного проживания евреев на Северо-Восточном Кавказе.
Жители с утра до вечера трудились на полях и в садах, ловили рыбу в речных заводях, мастерили изделия своими руками, обменивались товарами с соседними селениями и городом Дербентом. Их община жила самостоятельно, самостоятельно решала свои дела, хранила традиции и обычаи, создавая вокруг себя крепкий, устойчивый мир. Здесь каждый день был полон труда, общения и заботы о будущем, а земля и вода словно отвечали на их усилия плодородием и изобилием.
Название местности, может быть, связано с «Аббасовским селением» — возможно, в честь шаха Аббаса I (1587–1629) или кого-то из влиятельных людей того времени. В его годы происходили масштабные переселения: разные этнические и религиозные общины, в том числе еврейские, перемещались по Кавказу. Шах лично или через своих представителей создавал новые поселения, как, например, Рукель, чтобы укрепить контроль над стратегически важными районами и укрепить позиции Сефевидов в регионе. Аба-Сава, вероятно, родилась в том же духе — маленькое еврейское поселение, появившееся как часть этих административных и политических замыслов, но со своей особой жизнью и историей, вписавшейся в сложный калейдоскоп кавказских земель.
Мацева Авнера сына Соломона.1685 г. Аба-Сава. Самый древний памятник на еврейском кладбище. Геннадий Сосунов. "Еврейские памятники Восточного Кавказа". Махачкала, 2007 г.
Однако существует и другое мнение. Согласно наиболее распространённому преданию, Аба-Сава — это не личное имя конкретного человека и не просто название места, а образ родоначальника, собирательный образ: «отца-деда», старшего в общине, который олицетворяет родовую память, мудрость старцев и духовное руководство. В этом смысле название сохраняет иудейско-арамейский корень и одновременно передаёт уважение к предкам и невидимую связь поколений, веками остававшуюся в сердцах жителей.
В 1743 году Надир-шах совершил свой последний поход на Восточный Кавказ. Евреи, пережившие жестокие погромы, были вынуждены скитаться из деревни в деревню, постоянно опасаясь нападений разбойников. Их жизнь была полна угроз и нестабильности. Лишь после смерти Надир-шаха в 1747 году местные ханы начали давать им возможность жить спокойнее, позволяя обосноваться вблизи городов Куба и Дербент.
Мацева Коэна раби..., сына раби Исраиля. 1815г. Аба-Сава. Дагестан. Геннадий Сосунов. "Еврейские памятники Восточного Кавказа". Махачкала, 2007 г.
Ханы Дербента — Фат-Али хан (1736–1789) и его сын Шейх-Али хан (1778–1822) — охотно покровительствовали еврейским жителям Аба-Савы. Фат-Али хан официально закрепил за общиной право на земли селения, подтверждая их законные притязания и обеспечивая чувство уверенности в будущем. Жители Аба-Савы вели привычное сельское хозяйство, но особое место в их жизни занимало выращивание марены — растения, из которого добывали красную краску. Ею окрашивали ковры, шелковые и хлопчатобумажные ткани, придавая изделиям яркость и красоту. Это ремесло не только поддерживало семью, но и связывало общину с экономикой всего региона, делая Аба-Саву важной частью местной жизни.
Позднее Фат-Али хан принял решение, которое спасло ещё больше людей: он разрешил переселение горских евреев из разрушенного Рустова. В этом селении жил раби Миши, один из предков будущих Ханукаевых, и, как утверждают некоторые источники, именно здесь он был похоронен.
К 1760-м годам Аба-Сава постепенно наполнилось новыми семьями. Похоже, к ним присоединились и жители соседнего Шудуга — за исключением тех, кто принял ислам — и так поселение постепенно оживало, обретая новую общину.
Мацева первой половины 19в. Аба-Сава, Дагестан. Геннадий Сосунов, "Еврейские памятники Восточного Кавказа", Махачкала, 2007 г.
Во времена правления Фат-Али хана между горскими евреями Аба-Савы и соседним лезгинским селением возник спор о земле. Хан лично выслушал стороны и постановил в пользу еврейской общины, оформив акт купли-продажи, который закреплял за ними право на эту землю навечно. Этот документ бережно хранили старейшины дербентской еврейской общины
И здесь, в Дагестане, как и в Подгорной Еврейской слободе на территории современного Азербайджана, потомки Гусейн Али-хана Кубинского — основателя династии кубинских ханов — оказались настоящими защитниками еврейского народа. Фат-Али хан и его сын Шейх-Али хан стали для общины покровителями и гарантом её безопасности, даря людям уверенность в завтрашнем дне в неспокойные времена.
Хотя селение было небольшим, оно держалось уверенно: жители следовали законам своей общины и вместе с тем умели находить общий язык с соседями — аварцами, кумыками, лезгинами. Здесь верность еврейской традиции органично переплеталась с кавказскими обычаями, и жизнь шла своим размеренным ходом, в гармонии с окружающим миром.
Мацева Моше, сына Данииля.1882г. Аба-Сава, Дагестан. Геннадий Сосунов," Еврейские памятники Восточного Кавказа", Махачкала, 2007 г.
В этом замкнутом, но живом поселений, где вся жизнь строилась вокруг общины, люди знали друг друга поимённо, родственные связи переплетались, и почти не существовало разделения между «частной» и «общинной» жизнью.
Как в любом еврейском поселении в Аба-Саве существовала синагога -молитвенный дом. Она был центром не только молитвы, но и решений общинных вопросов. Религиозность была не показной, а глубоко вплетённой в быт.
Говорят, синагога Аба-Савы хранила свои тайны: легенда о ней передавалась из уст в уста. По преданию, молитвенный дом долгие годы оставался скрытым — без внешних опознавательных знаков, чтобы не привлекать внимания в опасные времена. Снаружи он выглядел как обычный дом, и лишь посвящённые знали его истинное предназначение. Со временем история об этой «скрытой» и «исчезающей» синагоге обросла множеством вариантов, переплетаясь с местными преданиями и приобретая особый фольклорно-религиозный оттенок.
Мацева 1714г. Фрагмент. Надпись: "Да будет его душа завязана в узле жизни".Аба-Сава, Дагестан. Геннадий Сосунов, "Еврейские памятники Восточного Кавказа". Махачкала, 2007 г.
В легенде подчёркивается, что синагога:
• использовалась в периоды опасности — набегов, преследований, нестабильности;
• доступ к ней имели только члены общины.
• могла «исчезать» — вход знали только посвящённые;
• открывалась лишь тем, кто приходил с чистыми намерениями.
Иногда говорится, что после разрушения общины место было «закрыто», и с тех пор:
• вход утерян,
• синагога «ждёт своего часа»,
• или откроется только в мессианскую эпоху.
В предании говорится, что:
• после ухода или гибели общины вход был умышленно скрыт;
• либо он стал недоступен из-за обвалов и изменений рельефа;
• либо синагога «закрылась» как сакральное место
В научно-популярном и культурном прочтении эта легенда воспринимается как:
• образ скрытой, но не уничтоженной традиции;
• метафора духовного сопротивления;
• память о локальной еврейской общине, исчезнувшей, но не забытой.
• В фольклорном сознании место приобретает сакральный характер и символизирует скрытую, но не утраченную преемственность еврейской традиции в регионе
В конце XVIII века политическая обстановка в регионе обострилась до предела. Когда Шейх-Али хан объявил о признании подданства Российской империи, это было воспринято как предательство правителем Газикумухского ханства Сурхай-ханом. В ответ его войска вторглись в Дербент, а затем обрушились на Аба-Саву. Нападение произошло на фоне русско-персидской войны и сопровождалось жестокой резнёй, оставившей глубокий след в памяти жителей.
Мацева Натана, сына Биньямина.1692г.Аба-Сава, Дагестан. Геннадий Сосунов, "Еврейские памятники Восточного Кавказа", Махачкала, 2007 г.
Иуда Чёрный так описывает это событие:
В один из дней Песаха мужчины Аба-Сава ушли ловить рыбу, а вернувшись, увидели разрушенную деревню: дома сожжены, во дворах — трупы женщин, детей и стариков. Некоторые дети были ещё живы среди погибших. Селение было полностью разрушено: значительная часть защитников погибла, мужчины были казнены, а женщины и дети захвачены в плен или убиты.
Выжившие жители Аба-Савы бежали в Дербент, где нашли убежище под защитой местного правителя. Шейх-Али хан (сын Фет-Али хана) выделил им землю для проживания и добивался возвращения пленных, однако большинство из них так и не вернулось.
Посетивший позднее место бывшего селения Иуда Чёрный отмечал, что от Аба-Савы остались лишь руины.
Разрушение Аба-Савы ознаменовало конец поселений горских евреев в так называемой «Еврейской долине». Однако именно эти события привели к возрождению и укреплению еврейской общины в Дербенте. В начале XIX века горские евреи получили статус постоянных жителей города и право селиться в его центре. У южной стены Дербента сформировался еврейский квартал, известный как Узкая улица (гор.-евр. Тенге-махале).
Оценить число спасшихся евреев Аба-Сава можно по переписи 1810 года: через десять лет после гибели города в Дербенте насчитывалось 166 мужчин. Женщины в документах не указаны, но, учитывая семьи, можно предположить, что всего выжило около 250 человек. Если принять во внимание, что 160 мужчин погибли и 150 были уведены в плен, получается, что до разрушения города население Аба-Сава составляло не менее 600 человек.
Оценить число спасшихся евреев Аба-Саво можно по переписи 1810 года: через десять лет после гибели города в Дербенте насчитывалось 166 мужчин. Женщины в документах не указаны, но, учитывая семьи, можно предположить, что всего выжило около 250 человек. Если принять во внимание, что 160 мужчин погибли и 150 были уведены в плен, получается, что до разрушения города население Аба-Сава составляло не менее 600 человек.
Несмотря на утрату земель Аба-Савы, память о селении сохранялась: на его кладбище ещё долго хоронили умерших дербентских евреев. Последние захоронения датируются 1820-ми годами, а наиболее ранняя найденная надгробная плита на еврейском кладбище датируется 1687 годом, а по данным Геннадий Сосунова («Еврейские памятники Восточного Кавказа», Махачкала, 2007г.) – датируется 1685 годом, что подтверждает древность этого поселения.
После этих событий Дербент стал новым религиозным и культурным центром горских евреев региона, где в начале XIX века начала складываться собственная раввинская традиция.
Существует грустное предание о том дне, когда община покидала свой родную землю.
Долго старейшины колебались, не решаясь оставить землю, где росли их корни, пока одному из мудрейших не приснился сон: дерево с глубокими корнями, которое нужно пересадить, чтобы оно не засохло.
Сон был истолкован так:
• корни — это вера и община,
• земля — может меняться.
Они знали: их уход не был бегством: словно древнее дерево пересаживается, чтобы выжить, так и они уходили, чтобы сохранить свои корни и общину. Это был путь всей общины, путь, что они прошли с памятью о «старом» доме — Аба-Сава, с привычками, традициями и теплом сердец.
И хотя дома остались позади, их дух жил вместе с ними — сильный, тихий, неугасимый, как древнее дерево, которое выдержало все бури и вновь пустило новые ростки. Этот дух выражался не только в совместной жизни, взаимной поддержке и новых начинаниях, но и в слове — в молитвах и поэзии, которые они бережно сохраняли и передавали дальше.
Шомоил Овшолум Ханукаев, купец II гильдии. Из архива Сави Ханукаева: книга "Род Ханукаевых".
В Аба-Сава XVIII века духовная жизнь общины была особенно насыщенной, и её наследие сохранилось в трудах нескольких выдающихся личностей. Одним из них был пайтан Элиша бен Шмуэль а-Катан, уроженец селения, чьи пиюты на иврите дошли до наших дней. Эти произведения стали своеобразным мостом между прошлым и настоящим: публикация трёх из них Иудой Чёрным позволила нам услышать отголоски молитв и мыслей общины сквозь века.
Не уступал ему в значимости и теолог Гершон Лала бен Моше Накди, живший в Аба-Сава, скорее всего родом из Нюгди. Он составил комментарий к «Яд ха-хазака» Маймонида — главному галахическому труду Рамбама. Название книги буквально означает «Крепкая рука» или «Мощная рука», но в еврейской традиции слово «яд» («рука») символически связано с числом 14, а труд состоит из 14 книг. Комментировать такой текст требовало глубоких знаний и истинной преданности изучению Закона.
И, наконец, духовное наследие общины дополнил каббалистический трактат «Кол Мевассер» («Голос вестника»), созданный Маттатей бен Шмуэль ха-Кохеном Мизрахи из Шемахи. В нём отражены идеи лурианской каббалы, которые проникали в жизнь общины, укрепляя её внутреннюю стойкость и духовные устои. Эти три автора — поэты, теологи и каббалисты — вместе создают полотно духовного богатства Аба-Савы, показывая, как вера, знание и мистическое понимание мира переплетались в жизни её жителей.
То, чему учили три учёных, не оставалось лишь на страницах священных книг — оно оживало в людях, которые несли знания в повседневную жизнь общины. Именно из этих идей выросла личность Симхо бен раби Яагу, внука раби Миши, избранного «ковхо» — старейшины общины, которого народ ласково называл Симях (Сумах). Он объединял людей, защищал общину и передавал мудрость следующим поколениям, превращая священные учения в живую ткань жизни и помогая сохранять веру, традиции и сплочённость.
Имя Симях-Сумах уходит корнями в древнееврейскую традицию и несет в себе два смысла: «Симях» — радость и благословение, «Сумах» — опора и поддержка. Оно словно описывает человека, который своей жизнью дарит радость и служит надежной опорой другим.
В дальнейшем должность «ковхо» неизменно переходила к представителям этого рода. После смерти Симхо главой еврейской общины, уже в Дербенте, стал его сын Истохор, имевший двух сыновей — Хануко и Нуваха.
От первого сына и был основан род (тухум) Ханукаевых. Первым обладателем фамилии Ханукаев в этом роду стал Шамуил сын Авшалума сына Хануко, ставший в 1876 году купцом 2-й гильдии.
Происхождение Ханукаевых в Дагестане окутано разными версиями. Одни историки связывают их появление с хазарским периодом конца VI – начала VII века, тогда как другие прослеживают современную историю тухума Ханукаевых от трагического события 1743 года — разрушения еврейского селения Рустов в Азербайджане Надир-шахом и последующего переселения его жителей на новые земли.
Как уже говорилось выше, народ иногда именовал их «ханами Аба-Савы», а ханы Дербента доверяли этой семье сбор дани и её доставку во двор.
После смерти Симхо еврейская община уже Дербента перешла под руководство его сына Истохора. У него было двое сыновей — Хануко и Нувах, и именно от имени Хануко появилась знаменитая фамилия Ханукаевых. Первым носителем фамилии стал Шамуил (Шомоил), сын Авшалума, сына Хануко, который в 1876 году получил статус купца второй гильдии и начал строить семейное дело, которое вскоре стало заметной частью городской жизни.
Ханукаевы быстро утвердились как влиятельная и деятельная семья. Они владели виноградниками и рыбными промыслами на побережье Каспия, а Юсюф бен Овшолум основал первый в Дербенте винный завод, завозя редкие сорта винограда из Европы, Азии и Востока. На бутылках красовалась фирменная этикетка «Ханукаевы» — знак качества и новаторства, знакомый всем любителям вина в регионе.
Семья была известна не только в торговле. В 1880-х годах купец первой гильдии Ханукаев получил от властей три благодарственные грамоты за вклад в развитие торговли Кавказа с Центральной Россией. Менешир бен Овшолум снабжал продовольствием военный гарнизон Дербента и был удостоен медали от Николая II. Многочисленные потомки Ханукаевых продолжали традицию участия в городской жизни: они состояли в купцах второй гильдии и не раз избирались в городское правление.
Престиж семьи был столь велик, что, когда Николай II посещал Дербент, он останавливался у своего старого друга Хануко бен Овшолума.
Ханукаевы участвовали в строительстве железнодорожного участка Дербент — Хачмас, а в 1909 году на их средства была построена синагога «Келе-нумаз», ставшая настоящим духовным центром общины. В 1910 году в состав IV Государственной Думы вошёл Ильягу Ханукаев — сын купца второй гильдии Шомоиля и племянник Ифраима Ханукаева, продолжив семейную традицию активного участия в жизни города и страны.
Так Ханукаевы не только укрепили своё положение в торговле и общественной жизни, но и оставили заметный след в истории Дербента, сочетая деловую хватку, заботу о общине и культурное наследие.
Память о семье Ханукаевых бережно сохранил их потомок Сави вместе с супругой Ириной, составившие подробную генеалогическую карту рода. Их совместная работа с Игорем Семёновым легла в основу книги «Ханукаевы» (Махачкала, 1999), подарив потомкам и членам общины возможность проследить путь этой семьи и, через неё, путь всей общины сквозь поколения, прикоснувшись к живому дыханию её истории.
Когда-то и я, вместе с Сави Ханукаевым, стремилась внести свою лепту в поиски «княжеского» владения моего народа — отыскать следы двухсотлетней жизни горских евреев, вглядываясь в каждый камень, в каждую террасу, словно оживляя ускользающие нити истории. Но, увы, история не всегда открывает свои тайны.
Аба-Сава исчезла с карт. Но она не исчезла из памяти потомков. В их рассказах она живёт как „старое место“, „поселение предков“, „земля, откуда пошли наши“. Символ стойкости. Символ корней. Символ общинной жизни горских евреев. Пусть дома сгорели, пусть улицы опустели, пусть земля сменила хозяев — память о поселении горит в сердцах поколений, как вечный огонь. Напоминая: настоящая родина существует там, где живёт история, где звучат голоса предков и где каждый шаг продолжается через память и наследие.
Д-р Лия Микдашиева, куратор Национального Музея Израиля, Иерусалим