Судьба солдата (Быль). История Гавриила Рахманова
Так солдат армии Российской империи, житель Еврейской Слободы Кубинского уезда Гавриил Рахманов нашел свой вечный покой на земле Израиля – на арабском кладбище.
Шла Первая мировая война. В Красной (Еврейской) Слободе Кубинского уезда Российской империи забирали призывников в действующую армию.
Забрали и Гавриила, сына Мардахая Ниссона Рахмана, только что достигшего призывного возраста. Родители и близкие проводили его с наилучшими пожеланиями возвращаться в добром здравии, живым. Его сразу отправили на фронт.
Через некоторое время в России произошла Февральская революция, а затем и Октябрьская. Война закончилась.
Солдаты из Еврейской Слободы, воевавшие в Российской армии, вернулись домой. А Гавриил, сын Мардахая Ниссона Рахмана, не вернулся.
Обратились, куда только могли, но о нем не было никаких вестей. Так и решили – пропал без вести.
Прошли годы, второй сына Мардахая Ниссона Рахмана, Биньямин, женился. У него родился сын – первенец. Сына назвали в честь дяди Гавриила, пропавшего без вести. Из уважения к памяти дяди его называли просто Леле (Дядя). Как родные и близкие, так и вся Еврейская слобода, называли его Леле. Никто и не знал его настоящего имени.
Леле вырос, закончил школу. Затем поехал в Баку. Получил профессию, поступил на работу, женился, обзавелся семьей. Затем поженились его сыновья, вышли замуж дочери. Леле стал отцом большого семейства – сыновей, дочерей, внуков и так далее.
В начале 70-х годов 20 века Советский Союз снял железный занавес, открыл границы. Евреи Союза устремились в Эрец Исраэль. Переехал в Израиль отец Леле – Биньямин Мардахай Ниссон Рахман – с некоторыми из своих детей. В середине 80-х годов переехал в Израиль и Леле.
Леле и его супруга были очень трудолюбивыми. Не могли сидеть сложа руки, без дела. Жена могла дома находить себе какое-либо занятие: убирать, подметать, готовить, стирать и прочее. А Леле, мастер на все руки, не находил, чем заняться. В доме все было исправно, чисто, уютно, вот и соскучился Леле. Леле одолевали мысли, уводящие его далеко, воспоминания о прошлом, ностальгия.
Леле стал искать себе места уединения, где бы он мог в одиночестве предаваться своим мыслям, чтобы он никому не мешал и ему никто не мешал… Недалеко от своего дома он нашел такое место для уединения, куда мог бы приходить на час-другой, предаваться размышлениям, воспоминаниям, а затем возвращаться домой.
И стал ходить туда каждый день. Стоял спиной к прохожим, устремив свой взгляд далеко, к горизонту, куда-то вдаль. Стоял час-два, предавался размышлениям, затем возвращался домой. Так продолжалось некоторое время, пока однажды его одиночество не нарушил некий старец очень преклонного возраста.
Каждый день, через некоторое время после того, как Леле приходил туда, появлялся и старик, стоял, стоял и уходил.
Однажды старец заговорил – вдруг – на горско-еврейском, на джуури. Обращаясь к нему тихим голосом, почти шепотом:
— Сынок, не оборачивайся ко мне! Постарайся не двигаться, не шевельнись! Бери себя в руки и стой так, как будто мы и не разговариваем. Это очень важно для меня. Что бы ни выяснилось при нашей беседе, ты ко мне не поворачивайся! Держись спокойно, мужественно, будто мы стоим – каждый сам по себе – и размышляем о своем. Пожалуйста, держись, это очень важно для меня. Я задам тебе некоторые вопросы, а ты отвечай – как можно тише. Ты из рода Мардахая Ниссона Рахмана?
— Да!
Дело в том, что у людей из рода Ниссона Рахмана лица очень похожи, словно на них очень наглядно стоит «печать» клана. Стоит знать кого-либо одного из этого рода – других можно определить без всякого объяснения и сомнения.
— Кто жив из детей Мардахая?
— Леле назвал по имени двух братьев отца и их сестер.
— Чей ты сын?
— Я – сын Биньямина, его первенец.
— Тебя зовут Леле-Гавриил?
— Да! Откуда вы знаете?
Старец промолчал, задумался, задрожал, словно задыхался, долго говорить не мог, затем продолжил:
— Больно, сынок! Только веди себя стойко! Пожалуйста, не оборачивайся ко мне. Ведь я тот самый Гавриил, чьим именем тебя назвали!
Леле, словно током поразили. Он был потрясен новостью, сообщенной стариком. С большим трудом, еле-еле, он смог взять себя в руки, сохранить спокойствие.
Старик продолжил:
— Сынок! Пожалуйста, не волнуйся, стой, как ни в чем не бывало! Я бы сейчас обнимал тебя, заключил бы в свои объятия крепко-накрепко! Целовал бы долго-долго и заплакал бы от радости многолетнего ожидания в течение долгой-долгой жизни и от боли совершенного мною греха – по незнанию и поневоле, мучавшего и терзавшего меня в течение целой жизни. Но я рад. Что же мне делать? Просил я чудо! Вот оно, наконец, совершилось!
Затем старец рассказал свою историю, как он попал в плен, как некоторых пленных евреев привезли в Эрец Исраэль. Как ему было трудно общаться с другими. Ведь он знал только иврит, джуури и азербайджанский. Его никто не понимал, он тоже никого не понимал. Больной, усталый, измученный, он не мог общаться ни с кем.
Однажды к нему, больному, измученному, подошел мужчина и стал говорить с ним на иврите. Гавриил обрадовался. Подумав, что с ним говорит кто-то из местных евреев. С радостью согласился пойти к нему в дом. Они пришли к этому мужчине. Его накормили, переодели, выходили, вылечили, и он был доволен своей участью.
Однажды, когда Гавриил увидел, как они готовят пищу, он понял, что попал не к евреям. Пути обратно уже не было. Его обратили в ислам, угрожая страшной смертью, если вдруг он задумается уйти от них.
Так он стал прозелитом поневоле. И жил у арабов, попав из одного плена в другой. Затем его женили, он обзавелся семьей. Всю долгую жизнь мечтав встретить кого-нибудь из своего рода, хотя бы на миг, хотя бы мимолетом. Вс-вышний был к нему милостив, послав родного племянника, которого назвали его именем.
Старик очень волновался, дрожал, язык не мог произносить слов, которые он хотел выразить. Немного успокоившись, он попрощался и ушел. После этого старец приходил еще несколько раз. Его словно подменили. Лицо его выражало и удовлетворенность, и беспокойство. Заметно было, как он переживает. Шутка ли – ушел, когда ему не было и 19 лет, и увидел родственную душу, родного племянника, почти через 70 лет! «Сказка ли, чудо ли!» – думал он. С того дня он был очень взволнованным, словно не знал, что ему предпринять, как себя вести, как поступать, куда податься…
Он пришел еще один раз. Наверное, в последний, попрощаться. Постоял, поговорил, затем попрощался. Уходя, очень попросил Леле не выслеживать его. Он чего-то боялся.
Видимо, его домашние поняли, что с ним что-то стряслось. Конечно, стали интересоваться, следили за ним.
После того, как старик ушел, Леле не смог удержать свое любопытство. Выследил его, узнал дом, где он жил. Но после старик больше не появлялся. Леле ждал несколько дней. Затем решил пойти к нему домой. Леле постучался. Ему открыли. Когда он спросил о старике, они ответили ему грубо и ничего не сказали. После долгих просьб Леле они сказали, что старика уже нет в живых. Леле очень просил показать ему место погребения старика. Но они отказались и грубо захлопнули дверь перед ним.
Так солдат армии Российской империи, житель Еврейской Слободы Кубинского уезда Гавриил Рахманов нашел свой вечный покой на земле Израиля – на арабском кладбище.
Автор: Рая Якубова
О еврейской общине Баку
На рубеже веков еврейская община в Баку начала развиваться. Собственно говоря, это была не одна, а несколько общин: ашкеназских, грузинских и горских евреев.
Баку — город многонациональный. В нем живут азербайджанцы и русские, лезгины и немцы, талыши и поляки, таты и украинцы. И, конечно, евреи. Еврейская община в Баку была довольно многочисленной.
Приходили евреи в Баку из разных мест (в том числе и из Азербайджана) и по разным причинам: спасаясь от погромов, войн и революций, ища лучшей доли…
Одна из причин связана с бурно развивающейся с конца XIX в. промышленностью.
Так или иначе, на рубеже веков еврейская община в Баку начала развиваться. Собственно говоря, это была не одна, а несколько общин: ашкеназских, грузинских и горских евреев. Среди ашкеназских (европейских) различались община литовских евреев и община хасидов, в особенности община почитателей любавического ребе.
Из мест, где эти общины находились ранее, они привезли взаимный антагонизм литовской общины и любавических хасидов (конфликт столетней давности), и потому молельные дома литовских евреев и любавических хасидов находились в разных местах: литваки располагались в хоральной синагоге на ул. Каспийской (впоследствии Театр песни им. Рашида Бейбутова), а любавические хасиды имели помещение на углу Мариинской и Гимназической (ныне Р.Рзы и Л.Толстого), там потом расположилась станция пожарной охраны.
Горские евреи имели свой молельный дом на Бондарной улице (ныне Ш.Бадалбейли), который изначально, правда, был ашкеназским. Были и другие молельные дома и синагоги. Перед Второй мировой войной борьба коммунистического режима с религией привела к закрытию синагог, и долгое время моления совершались в частных домах, а после войны появилась возможность возродить синагогу в подвальном помещении на углу Первомайской и Корганова (ныне Д.Алиевой и Р.Рзы).
Властью было выделено одно здание, поделенное затем между ашкеназскими и грузинскими евреями. Тут уж пришлось литовским евреям и любавическим хасидам объединиться и отбросить в сторону давний конфликт. Таким образом, у бакинских евреев снова появился молельный дом, которому они были рады, несмотря на то, что зимой в непогоду подвальное помещение заливало водой и часто приходилось вычерпывать воду из подвала.
Но это не смущало прихожан, потому что было главное — возможность собираться вместе в общественном месте, а не на частных квартирах. Так продолжалось примерно 15 лет, пока на пике оттепели не удалось получить разрешение на достройку одного этажа. Самим прихожанам это было не под силу, и нужно было привлечь пожертвования тех евреев, которые в синагогу не ходили. Был организован отряд энтузиастов из числа прихожан, которые обходили знакомых и незнакомых евреев города. Помочь соглашались многие — несмотря на непростое экономическое положение того времени.
Известные в то время евреи, жившие в городе, также согласились участвовать в финансировании строительства. Так, например, знаменитый скульптор Пинхас Сабсай внес приличную сумму, равную месячной зарплате служащего. Запись и учет пожертвований велись в простой ученической тетради, и каждому жертвователю выдавалась квитанция. Среди собирателей пожертвований выделялся Абрам Россинский, к тому времени пенсионер, проработавший много лет в универмаге на Шемахинке и знавший в лицо многих покупателей. Но вот этаж надстроен, и встал вопрос о приобретении мебели. За деньгами дело не стало. Их согласился пожертвовать прихожанин Арон Браз, цеховик, имевший приличные средства.
Но прямым образом пожертвовать их он не мог, ибо тогда возник бы вопрос о происхождении денег — подпольный бизнес в СССР преследовался по закону. А объявить деньги полученными анонимно было еще более опасно, ибо в этом случае возникало подозрение, что они получены из-за границы. В конце концов, выход был найден: выписали квитанции, будто бы каждый прихожанин пожертвовал деньги на один стул. (В таком виде синагога на Первомайской просуществовала до периода перестройки, когда община переродилась, появились спонсоры — местные и заграничные.)
Помещение синагоги после достройки и ремонта стало вполне приемлемым. Появился немаленький двор, в углу которого были закуток для ритуального убоя птицы (шхиты) и место для шалаша (сукки), используемого в праздник Суккот. Ашкеназская и грузинская части общины молились в соседних залах, объединяясь для совместных дел: расширения здания, получения разрешения на убой коровы к праздникам, наведения порядка на кладбище.
Но особенно активный контакт наблюдался накануне праздника Песах, когда предпринимались усилия для обеспечения членов общины качественной мацой. Дело в том, что вполне официально по согласованию с властями, в хлебном магазине на ул. Красноармейская (ныне С.Вургуна) продавалась маца по установленной цене: 9 руб. 30 коп. за кило. Но была она чересчур твердой. А грузинские евреи привозили тончайшую и очень вкусную мацу, изготовленную в Кутаиси — центре грузинских евреев в Грузии. А вообще выпечка мацы к празднику Песах не прекращалась никогда.
Даже в тяжелые и голодные военные годы за неимоверные деньги доставалась мука, и маца выпекалась в домашних печах по всем правилам ее выпечки. А кто же возглавлял общину? В 1904 г. в Баку приехал молодой невысокого роста раввин по имени Йоашуа Рубинштейн. Он имел аттестат раввина (смиху), который в те времена можно было получить на основании согласия на это трех известных раввинов. Смиха у него была, а вот права на проживание в Баку не было. Нужно было предъявить свидетельство о наличии профессии. Занятие религией таковой не считалось.
И тогда бакинские евреи придумали духовному авторитету подходящую профессию переплетчика, хотя тот не переплел за всю жизнь ни одной книги. Ребе Йоашуа (Ишие, как его называли на идишский манер прихожане) руководил общиной до начала 60-х и скончался в начале 1963 г. Это была замечательная личность, благодаря которой община выстояла в годы обеих мировых войн и в мирное время. Остались в памяти рассказы о том, как протекала жизнь в нелегкие годы войны, о том, как ребе Ишие, отстаивая все положения еврейской религии, помогал людям сохранять жизнь.
Ребе Ишие не только уважали за ум, его любили все: и евреи — верующие и неверующие, и не евреи. Говорят, таксисты не брали с пассажиров деньги за проезд, если те называли адресом дом ребе. Жил он на Полухина, 104 (ныне М.Мухтарова), в самом неблагонадежном районе города, куда вечерами боялись заходить, но старого маленького ребе никто не посмел бы и пальцем тронуть. Когда ребе Ишие не стало, община осиротела. Но ей нужен был духовный лидер. И хотя утрата Ишие была невосполнима, его место достойно занял ребе Нохэм Фридман, резник.
Он приехал с семьей в Баку в конце войны. Был кротким, скромным и выполнял свои обязанности ответственно. Его любили. Целое поколение бакинцев прошло процедуру обрезания новорожденных с помощью ребе Нохэма. Став главой общины, он проявил завидные качества духовного наставника. До 1970 г., до самой смерти он решал непростые задачи, которые задавала ему жизнь. Это был период, когда появились признаки острой нехватки продуктов.
В частности, вместо прекрасной каспийской рыбы пустые полки рыбных магазинов заполнила камбала. Для бакинских евреев, соблюдающих кашрут и питавшихся в основном рыбой, наступили нелегкие времена: ведь в отличие от бержа и сазана у этой рыбы почти нет чешуи. И какая радость была на лицах прихожан синагоги, когда ребе Нохэм нашел в источниках, что камбала — кошерная рыба. После кончины ребе Нохэма Фридмана функции раввина взял на себя реб Цви (Григорий) Писаревский. Это был пожилой человек с красивым лицом, ходивший всегда в черной кепке.
Реб Цви многие годы учил Тору и занимался Талмудом. Времени у него было достаточно, потому что вопросами материального обеспечения семьи ведала его жена, Мария Осиповна, занимавшаяся шитьем. Реб Цви ревниво выполнял все предписания еврейской традиции. Например, накануне субботы он выворачивал лампочку в холодильнике, чтобы, открывая его в субботу, не нарушить ее святость. Стойко держался он, и когда все три его зятя оказались не евреями.
Для него это была драма, которую он с честью пережил. Овдовев, он продолжал жить в доме, в котором прожил много лет. В последние годы жизни, почти ослепнув, он продолжал дело всей жизни — служению еврейской вере. Начало 80-х стало закатом еврейской ашкеназской общины советского времени. Уже не удавалось собрать кворум для совершения молитвы. Нередко для этого объединялись ашкеназская часть прихожан синагоги на Первомайской и другая ее часть прихожан из числа грузинских евреев.
Но иной раз не было кворума даже при совместном молении грузинских и ашкеназских евреев, и тогда выходили на Первомайскую и отлавливали прохожих евреев с просьбой постоять на молитве. Но остававшаяся верной еврейской традиции община продолжала свое существование, умудряясь совершать, казалось, невозможное. Даже изучали иврит. Наступило время почти полного дефицита продуктов, с трудом удавалась приобрести то, что можно было есть по еврейским законам.
Задолго до этого было вынесено раввинское постановление, следуя которому разрешалось есть продукты заводского изготовления (естественно, кроме мясных изделий), поскольку на заводском производстве теоретически не происходит смешение нежелательных компонентов. А мясо и мясные изделия соблюдающие кашрут бакинские евреи не ели начиная с 1970 г. после кончины ребе Нохэма. И все же община продолжала существовать. Старались держаться друг друга, помогая в трудную минуту.
Им, советским евреям, было очень трудно в то время. Их героизм в том, что именно они отстояли свою национальную идентификацию. Они достойны того, чтобы о них знали и помнили. В период времени, когда соблюдение предписаний еврейской традиции в СССР было сопряжено со многими проблемами, именно они способствовали, чтобы нынешнее поколение могло называть себя иудеями.
В конце 70-х в самом конце дня Йом Кипур, на улице перед синагогой толпилась большая группа молодых евреев. Они не входили в синагогу и потому, что не умели молиться, и потому, что власти косо посматривали на молодежь в синагоге. Но они находились там — чтобы помочь своим немолодым родителям, дедушкам и бабушкам, молившимся в синагоге, добраться до дома после Поста. И просто поддержать их.
По мотивам сценария документального фильма Якова Иовновича
Источник: ЭХО