Танхо Израилов и Игорь Моисеев: столкновение талантов
Он принадлежал к тем редким людям, чья энергия способна зажечь вокруг целый мир
Лезгинка — гордое сердце Дагестана, стремительный танец, в котором звучит мощь гор и вековая честь народа. И так же неразрывно, как этот танец связан со своей землёй, Государственный академический ансамбль «Лезгинка» связан с именем своего создателя — Танхо Селимовича Израилова, человека, который возвёл народную хореографию на подлинно высокую сцену и сделал её символом национального достоинства.
Он принадлежал к тем редким людям, чья энергия способна зажечь вокруг целый мир. Природный дар, подкреплённый несгибаемым характером и великолепным умением вести за собой, стали фундаментом его пути.
Когда множество жизненных обстоятельств сошлись в едином потоке, ведомом самой Судьбой, именно он оказался тем человеком, через которого этот поток обрёл форму. Так появился ансамбль «Лезгинка» — прославленный, покоривший сцены мира и ставший символом духовной силы и красоты народной хореографии.
В ноябре 1917 г. кожевник Селум из Еврейской Слободы Губы со своей беременной женой отправился за овчинами в Дагестан. Обратно им выехать домой сразу не удалось, так как выпал большой снег, и метель замела все дороги. Так суждено было маленькому Танхо родиться 2 декабря в ауле Цовкра, в Дагестане.
Зимние недели тихо, но настойчиво текли в высокогорном ауле, где снег укрывал крутые склоны и крыши домов мягкой серебристой пеленой. В этой суровой, но удивительно гостеприимной земле на свет появился маленький Танхо. Казалось, сама судьба выбрала ему место рождения: здесь, среди гор, каждый шаг и каждый взмах руки отзывались невидимой мелодией, каждый звук ветра и шорох снега превращались в ритм танца.
Зима стояла лютой, дороги были отрезаны, и возвращение домой всё откладывалось. Когда растаял снег и небо очистилось, родители Танхо вернулись домой в Кубу, держа ребенка на руках и сохраняя в памяти короткое, но насыщенное время в Дагестане.
Когда мальчику исполнилось двенадцать, семья переехала в Баку, но в его памяти навсегда остались детские праздники: звонкий смех гостей, ритмичные удары барабанов, вихрь танцев на свадьбах… Каждое движение, каждая мелодия словно отложились в нём навсегда, вплетаясь в ткань его будущей жизни и задавая ритм каждому его шагу.
Мать Хает часто брала в руки гармошку и играла зажигательные народные мелодии, а Танхо, словно подчиняясь ритму, с радостью повторял каждый шаг, каждое движение. Отец Селим оставался равнодушным, не препятствуя, но и не одобряя увлечения сына, считая его затею пустой тратой времени. Однако любовь к танцу росла в Танхо с каждым днем, становясь неотъемлемой частью его детской души.
По мере взросления Танхо стал танцевать на сцене горско-еврейского народного театра Баку, под чутким руководством старшего брата Севгиля.
Надгробный памятник Т. Израилова на Кунцевском кладбище
Восемнадцатилетний Танхо Израилов вместе с коллективом приехал на Всесоюзную Олимпиаду самодеятельного художественного творчества в Москву. Среди множества участников его самобытность сразу привлекла внимание Игоря Александровича Моисеева, председателя жюри. Он увидел в Танхо не просто юного танцора, а будущую легенду сцены, и сумел убедить родителей отпустить сына в только что созданный ансамбль танцев народов СССР — шаг, открывший перед ним дверь в мир великих свершений.
В течение нескольких лет Танхо жил в доме Моисеева, ощущая себя почти как в родной семье. С каждым днем его место в ансамбле крепло — он все чаще помогал мастеру в постановке танцев, впитывая каждое движение, каждый штрих. Постоянная практика, неугасимое любопытство и уроки великого хореографа открыли Танхо путь к собственным постановкам, которые он постепенно начал воплощать в ансамбле, оставляя в них частицу своего таланта и духа учителя.
В коллективе Игоря Моисеева Танхо начал ставить собственные хореографические номера, включая «Гайтаги», дагестанскую лезгинку «Три друга» и осетинский танец «Симд». Лезгинка «Три друга» удостоилась золотой медали на Всемирном фестивале в Праге, а её исполнителями стали братья Израиловы — Танхо, Махай и Илья.
Мать Игоря Александровича Моисеева принимала Танхо как собственного сына, и именно её поддержка позволила ему закончить вечернюю школу и сразу попасть на второй курс хореографического факультета ГИТИСа.
Учеба разжигала в нём творческий огонь, и Танхо осознал: он уже не подмастерье, а мастер, готовый к самостоятельному пути и поверив в свои силы, хотел уйти из-под опеки Игоря Моиссева.
Первый заметный разлад между Танхо Израиловым и Игорем Моисеевым произошёл в годы учёбы, когда Танхо был на третьем курсе института. Тогда он неожиданно опубликовал в прессе искреннюю и тёплую статью о своём заведующем кафедрой хореографии — Ростиславе Захарове. В тот период отношения между Захаровым и Моисеевым были непростыми, и эта публикация не могла остаться незамеченной. Она была воспринята Моисеевым болезненно и стала тем моментом, после которого в их отношениях появилась напряжённость и заметное охлаждение.
Игорь Моисеев
Вскоре Танхо обратился к Моисееву, осознавая, что предстоит непростой разговор. Начиналась сессия, впереди были экзамены, и выбор казался неизбежным. Ответ Моисеева был прямым и холодным в своей определённости: «Ну что ж, вам придётся выбирать — либо ГИТИС, либо работа». Танхо выбрал ГИТИС.
Так завершились восемнадцать лет его пути рядом с великим хореографом — годы ученичества, доверия и труда. Он покинул родной коллектив не из разрыва, а из внутренней необходимости идти дальше. Впереди открывалось новое пространство — дорога, на которой Танхо предстояло говорить с миром танца уже своим собственным голосом и оставить в нём неповторимый след.
Оглядываясь назад, я понимаю, что история со статьей вовсе не была случайностью. Танхо Израилов написал её намеренно, словно осторожно проверяя Моисеева и пытаясь прочувствовать его реакцию.
Но это был всего лишь повод — настоящая причина их разлада была глубже. Танхо вырос. Вырос и понял, что пора перестать быть подмастерьем и стать мастером. А если бы Моисеев тоже это почувствовал… может быть, они смогли бы расстаться спокойно, сохранив тёплое отношение друг к другу. Но этого не случилось… И иногда мне кажется, что эта упущенная возможность остаётся между ними, как тихий, незаметный шрам». (Иосиф Матаев)
По завершении обучения в ГИТИСе Танхо был приглашён на должность художественного руководителя и главного балетмейстера ансамбля народного танца Молдавии «Жок». Вскоре ему поступило новое приглашение — возглавить Туркменский ансамбль народного танца.
А на дворе уже пахло переменами, впереди была хрущевская оттепель. По всей стране назревала идея создания профессиональных ансамблей народного танца, способных прославить народное искусство.
Не меньшее значение имело создание такого коллектива для Дагестана, где он неизбежно завоевал бы сердца многотысячной благодарной публики.
В то время руководство Дагестана активно искало того, кто смог бы взять на себя непростую задачу — создать ансамбль с нуля, человека, в котором гармонично сочетались бы таланты хореографа, педагогические способности и выдающиеся организаторские качества. И в 1957 году судьба свела дагестанцев с Танхо Израиловым.
Случилось это в Москве, куда после только что окончившегося Всемирного фестиваля молодежи и студентов приехал на гастроли Государственный ансамбль танца Туркмении под руководством Танхо.
В Москве в это время проходила партийная конференция, но министр культуры Дагестана Зумруд Губаханова не могла пройти мимо концерта туркменского ансамбля. С каждым аккордом, с каждым прыжком и разворотом танцоров она словно ощущала дыхание родных гор — дагестанский фольклор буквально оживал на сцене.
После совещания с первым секретарем Дагестанского обкома партии А. Данияловым и председателем Совета министров республики М. С. Умахановым стало ясно всем без исключения: Танхо Израилов — тот самый человек, который способен вдохнуть в новый профессиональный ансамбль танца Дагестана жизнь, талант и блеск, обещающие республике настоящую славу.
– Вы – дагестанец, – сказали ему тихо, во время закрытой встречи. – Вы знаете наш фольклор, любите его всем сердцем – это видно по каждому вашему движению. Так почему бы вам не попробовать снова? Начать с чистого листа и создать «свой» первый – настоящий! – ансамбль народного танца Дагестана?
Он улыбнулся про себя: его корни тянулись далеко за пределы Дагестана — в Азербайджан, в Еврейскую слободу, а воспоминаний о жизни здесь почти не было, ведь он провёл в Дагестане всего несколько недель после рождения. И всё же что-то глубоко внутри шептало ему: это вызов, который он просто обязан принять. Танхо Израилов принял предложение и в сентябре 1958 года прибыл в Дагестан. К этому времени он уже был мастером с двадцатилетним опытом в творчестве и педагогике, опыт которого закалил его характер и волю. Жизнь научила его не только мастерству, но и умению принимать вызовы — и теперь он шел навстречу новому делу с полной уверенностью: он готов был создать нечто великое.
Игорь Моисеев проводит репетицию
После сногсшибательной премьеры в Махачкале ансамбль ворвался в мир триумфальных гастролей. Города Советского Союза встречали его аплодисментами и восторгом, а за границей, на всех континентах, каждое выступление превращалось в настоящую феерию танца, музыки и восторженных чувств.
Успех окрылял Танхо и открывал новые горизонты для коллектива. Но не все могли спокойно наблюдать за его успехами. Вокруг него распускались сплетни, строились интриги, и враги старательно подтачивали его репутацию. Танхо продолжал работать и творить, но постоянное напряжение постепенно сказывалось на здоровье, превращая радость успеха в тихую тревогу.
«Танхо был выдающимся талантом — с этим никто не спорил. Я могу сказать это как его ученик, как соратник, как продолжатель его дела. Мне невероятно повезло быть рядом с ним, учиться у него, наблюдать, как он создаёт и вдохновляет — эти воспоминания остались со мной на всю жизнь» (Иосиф Матаев).
С уходом Танхо оборвалась целая эпоха в хореографическом искусстве России. Казалось, мир стих, и сцена осталась пустой. Но стоит только разыграться музыке, и в каждом движении, в каждом танце оживает его дух. Танхо ушёл из жизни, но живёт в каждом па, в каждом взмахе руки, в каждом сердце, которое помнит его талант. Его искусство бессмертно — и он бессмертен вместе с ним.
Балующийся судьбой, этот горский еврей сразу же зажигал сердца вокруг — красивый, талантливый, с огнём в сердце и неиссякаемой любовью к жизни. Каждый его танец, каждый жест источал энергию и радость, которые невозможно было не заметить. Танхо ушёл слишком рано: шестидесяти четыре года — по горским меркам это золотой расцвет, когда ещё столько можно было успеть, создать, подарить миру. Но свет, который он излучал, живёт и сегодня — в танцах, в улыбках, в памяти всех, кто его знал и любил.
Он ушел из жизни, громко хлопнув дверью, с сердцем, полным обиды на мир, который не всегда понимал его талант. И всё же Танхо остался живым — в каждом движении, в каждом огненном шаге, в каждой паузе, что делает ансамбль «Лезгинка». На сцене кажется, что он сам стоит среди танцоров, ведет их за собой, заставляя сердца зрителей биться в такт музыке. Новое поколение танцоров и балетмейстеров приходит на смену старым, но они не просто помнят Танхо — они ощущают его дыхание, его страсть, его любовь к искусству, которое он подарил миру. Его волшебный мир танца продолжает жить, вдохновлять и завораживать — и память о первом учителе не угасает никогда.
Иосиф Матаев
P.S. Это — монолог Иосифа Матаева (26.04.1939 — 19.01.2018), народного артиста России и Республики Дагестан, лауреата Государственной премии имени Г. Цадасы. Он был спокойным, сосредоточенным и проникнутым искренней верой. В своих словах Матаев выражал уверенность, что ансамбль «Лезгинка» вскоре будет носить имя своего создателя — Танхо Израилова, человека, поднявшего коллектив на вершину хореографического искусства. Каждое его слово передавало уважение, восхищение и благодарность к мастеру и ансамблю.
Мои полевые исследования, проведённые у Иосифа Матаева в Тель-Авиве в 2000 году, позволили увидеть его как внимательного собеседника с редкой памятью и внутренней честностью. В неспешных разговорах, наполненных доверием и личными воспоминаниями, выстраивалась живая история ансамбля «Лезгинка». После смерти Танхо Израилова Матаев возглавлял коллектив в 1982–1993 годах, будучи его художественным руководителем и главным балетмейстером.
В книге «История и культура горских евреев Кавказа», изданной совместно с бакинским «Институтом стратегических исследований Кавказа» (2009), где я являюсь научным редактором и составителем, была опубликована статья Иосифа Матаева «Танцы». Под ней, в рубрике «От научного редактора», я предложила свой дополнительный текст «Танхо Израилов» (стр. 112). Этот текст — как продолжение работы Матаева: через него оживают моменты, впечатления и личные истории о великом хореографе…
Сегодня я делюсь этим материалом в более живой форме — без тяжёлой научной строгости. Мне важно, чтобы читатель смог почувствовать атмосферу наших встреч и увидеть Танхо Израилова глазами тех, кто его знал, услышать его через воспоминания людей, которые с ним работали и дружили.
Я полностью передала повествование выдающегося хореографа и балетмейстера. Единственное уточнение: Иосиф Матаев и многие считали Танхо Израилова дагестанским евреем. Заранее я проинформировала Иосифа Самуиловича, что буду писать о нём как о жителе Еврейской Слободы — человеке, который по воле судьбы родился в далёком дагестанском селе, но вскоре вернулся с родителями на своё постоянное место жительства. Там прошло его детство, там формировались первые мечты и стремления, которые постепенно вылились в путь, определивший его жизнь и творческую судьбу.
По сути, неважно, где родился и где был прописан великий Танхо Израилов. Важно другое — его путь, его талант, его жизнь, полная вдохновения и свершений, его постановки, активно гастролирующие по СССР и за рубежом, показывая богатство кавказской народной хореографии.
А если известны достоверные факты его биографии, их стоит рассказать: они словно маленькие окошки в душу мастера, через которые мы видим человека, ставшего легендой.
Д-р Лия Микдашиева, куратор Национального Музея Израиля, Иерусалим
Горские евреи и Эрец Исраэль в период британского мандата (1918-1948). Кфар-Барух
Первые поселенцы оказались в крайне тяжёлых условиях: им приходилось жить в хижинах и палатках
Ещё одно поселение, где горские евреи проживали компактно, — Кфар-Барух в Нижней Галилее. Его основали 2 февраля 1926 года выходцы из Румынии, к которым позже присоединились семьи из Болгарии, Курдистана, Турции, Крыма и, конечно, с Кавказа. Поселение было создано на землях Еврейского национального фонда при поддержке Керен ха-Йесод и названо в честь российского мецената Баруха Кагана.
Первые поселенцы оказались в крайне тяжёлых условиях: им приходилось жить в хижинах и палатках, а постоянная опасность нападений со стороны бедуинов лишь усиливала их трудности. Существенную материальную помощь предоставляла им Всемирная сефардская организация.
Среди 17 семей поселенцев девять были горско-еврейскими. Их главы: Шауль Шаулов, Рабба Абрамов, Хаим Агарунов, Шмая Натанов, Цадакиель Цадакиелов, Меир Дадашов, Йонатан Ифраимов, Звулун Якубович и Шауль Рабаев. Многие из них впоследствии были похоронены в Кфар-Барухе, оставаясь частью памяти о первых поселенцах. Особенно выделялся Шауль Рабаев: он не только служил духовным наставником общины, но и активно участвовал в работе местного совета, помогая организовать жизнь поселения и поддерживая соседей в трудные моменты.
Кфар-Барух — едва ли не почти единственное поселение, сохранившееся с 1920-х годов, где горские евреи жили компактно на протяжении многих десятилетий, вплоть до 1990-х. Привычные к работе на земле еще на Кавказе, они продолжали трудиться на полях и в садах, сохраняя связь с родными традициями и образом жизни.
Согласно переписи 1973 года, деревня насчитывала 228 человек. Первые поселенцы сталкивались с бесплодной землёй и нехваткой воды.
Адаптация была сложной: отсутствие подъездных дорог мешало новым поселенцам присоединяться к ним. Единственной связью с остальной частью страны оставалась железная дорога, проходившая поблизости. Ситуация заметно улучшилась, когда позднее проложили дорогу в Хайфу и Назарет.
В 1928 году в мошаве проживало 84 человека, из которых 47 были горскими евреями. Несмотря на разное происхождение, население поселка быстро сплотилось и жило дружно, помогая друг другу в любых делах. Со временем к ним присоединились новые семьи горских евреев, а румынские поселенцы постепенно покидали созданное ими поселение, уступая место новым жителям и новым историям.
В начале существовали две отдельные организации — румынская и сефардская. Со временем они объединились, и во главе нового комитета стал Шауль Равиёв (Рабиев). Он лично представлял поселение перед властями, заботясь о его делах и интересах, и во многом и инициировал формирование ядра поселенцев в мошаве.
Боаз Равиёв (Рабиев), отец Шауля, был сионистом и одним из горских евреев, репатриировавшихся в 1908 году. Шаулю тогда было всего 12 лет, и, приехав в Страну, он сразу включился в работу на хозяйстве Фонда «Керен Каемет», постепенно привыкая к новой жизни и обязанностям.
С детства он занимался сельским хозяйством и стал одним из основателей Нахаллала (расположен в Нижней Галилее, недалеко от города Тверия и озера Кинерет). От отца он унаследовал трудолюбие.
Он трудился на земле до конца своих дней (скончался 12 мая 1980 года). Двое его сыновей достигли высоких постов в израильской армии, третий также служил, а еще один принимал участие во Второй мировой войне в составе Еврейской бригады по поручению национальной организации.
Я не могла упустить шанс встретиться с семьей Шауля Равиева (Рабиева), которую мне удалось найти в Хайфском округе. Среди них был Боаз — названный в честь своего деда, один из сыновей Шауля, человек, занимавший высокий пост в израильской армии.
Прежде чем погрузиться в воспоминания о детстве и юности в Кфар-Барухе, он хотел показать мне места, где прошло его детство. И мы отправились в путь. Сначала родительский дом, где стены словно хранили шепот прошлого. Потом поля, где он когда-то служил охранником, чувствуя под ногами землю, знакомую с детства. Мы заглянули в дома его друзей, и каждый уголок открывал свою историю…
Идя по этим местам, я словно ощущала дыхание времени. Здесь, на этих улицах и полях, формировались характер и жизненные принципы, здесь земля и труд были не просто делом, а частью души. В каждом взгляде Боаза, в каждом воспоминании оживал целый мир — мир, где дружба и преданность переплетались с трудом и любовью к Родине.
Вернувшись домой, мы обнаружили, что его супруга уже успела приготовить для нас пельмени. Боаз улыбнулся и, словно на мгновение вернувшись в прошлое, вспомнил свои встречи с Якутиэлем (Кути) Адамом — офицером, занимавшим ключевые посты в армии: заместителем командующего Северным военным округом, командующим Южным округом, главой Оперативного управления Генштаба и заместителем начальника Генерального штаба. Он был назначен на должность директора «Моссада», но трагически погиб в Ливанской войне, так и не приступив к работе. Вспомнил Боаз и об Ариэле (Арике) Шароне.
Они дружили с детства и какое-то время служили вместе, и эти воспоминания всегда были с ними. Боаз ушёл на покой чуть раньше друзей, но их связь оставалась прочной. Когда они навещали Северный округ, Якутиель обязательно звонил Боазу, и по просьбе Шарона просил к обеду приготовить дюшбэрэ — пельмени, пахнущие домом и детством. За этим простым, но тёплым обедом они часами вспоминали юность, совместную службу, маленькие подвиги и большие военные заслуги, и на мгновение прошлое оживало рядом с ними, словно вернувшись в те дни, когда дружба была единственным и самым дорогим богатством.
Раз уж мы заговорили об Ариэле Шароне, тоже «кавказском» генерале, позвольте добавить два эпизода, один из которых, я нашла в книге Нисима Илишаева «С Кавказа в Иерусалим» (1981)».
«Я позвонил Дворе, матери Ариэля (Арика) Шарона, и назначил встречу. Сначала она удивилась, думая, что мне нужен сам Арик, а не его мама. Но когда убедилась, что разговор будет с ней, пригласила меня в Кфар-Малал — тихий, светлый мошав на равнине Шарон, где она жила с первых дней в Эрец-Исраэль.
Когда я подошёл к дому, навстречу мне вышла маленькая девочка. Я спросил у неё, где живёт Двора Шарон. Девочка лукаво улыбнулась и поправила меня: “Это бабушка Вера”. Позже я узнал, что отец Арика, Самуэль, именно так называл свою жену.
Двора. заметив меня на крыльце, тепло улыбнулась и предложила присесть рядом. “Выбирайте, — сказала она, — на каком языке будем говорить: иврит, русский, идиш или на орлином кавказском?” В этот момент я понял: это будет не просто беседа, а маленькое путешествие сквозь воспоминания, запахи сада и лёгкий ветер над равниной — настоящее погружение в её мир и историю семьи.
В её голосе прозвучала знакомая интонация людей, которым довелось жить на Кавказе — с тем особым теплом, широким гостеприимством и мягкой мелодичностью речи. И в этот момент я понял: впереди — не просто разговор.
Это будет путешествие через её память — туда, где соседствуют ароматы кавказской кухни и истории семьи, где слышны голоса тех, кто когда-то жил среди гор и принёс с собой в Эрец-Исраэль свой язык, свои песни, свои традиции. Сквозь воспоминания, запахи сада и лёгкий ветер над равниной я будто входил в её мир, в котором Кавказ по-прежнему жил рядом с Дворой, теплый, родной, несущий свою мудрость.
Во время проживания в Дербенте, спасаясь от погромов на Украине, Вера и Самуэль изучили язык горских евреев. Семья Шарона поселилась прямо в горско-еврейской семье, полностью погрузившись в их быт и традиции. Позднее они переехали в Баку, а затем — в Тифлис. В 1922 году они вместе с шестьюдесятью двумя семьями горских евреев отплыли в Эрец-Исраэль, отправляясь навстречу новой жизни, полной надежд и трудностей. В Кфар-Малале поселились и кавказские семьи, прибывшие в составе одной группы.
К разговору присоединился брат Веры и поделился своими воспоминаниями. Он отметил, что путь горских евреев в Страну был тяжёлым и кровавым. Многие шли пешком с Кавказа в Эрец-Исраэль пешком, причем дорога занимала четыре–пять лет. В качестве примера он привёл семью Завалу Авшалумова, которая с 1924 по 1929 год добиралась до Страны.
Также Залман был хорошо знаком с семьёй Абрамовых — родителями Яффы Яркони, знаменитой израильской певицы. Вера поддержала слова брата, отметив вклад Егуда и Нисона Адамовичей. Их сын, Екутиэль Адам, впоследствии стал генералом. Спустя некоторое время Вера вынесла и подарила мне памятную фотографию, на которой Моше Даян и Ариэль Шарон отдают распоряжение о наступлении подполковнику Ишаю Соломонову во время Шестидневной войны. Ишай Соломонов тоже был горским евреем, его родители репатриировались в 1924 году.
На прощание Вера протянула мне два яблока. Улыбнувшись, она сказала, что даёт ровно столько, сколько есть сейчас кавказских генералов — Арик и Екутиэль. В её жесте было столько простоты, гордости и тихой памяти, что эти два яблока стали для меня куда большим, чем просто угощением».
Второй эпизод связан уже лично со мной. Может быть, мой рассказ покажется чуть нескромным, но этим милым трогательным эпизодом я не могу не поделиться.
Будучи куратором в Музее Израиля, я нередко оказывалась среди приглашённых в резиденцию премьер-министра. Эти вечера были по-настоящему особенными: в уютных залах звучали лекции выдающихся людей, известные музыканты наполняли пространство живой музыкой, а поэты читали свои стихи…
На этот раз в резиденции премьер-министра «дежурил» Ариэль Шарон (премьер-министр). Услышав историю семьи Шарон, связанную с горскими евреями, моя начальница тут же распорядилась подарить ему книгу, изданную к выставке о горских евреях в Музее Израиля.
Я подошла, протянула книгу. Он взглянул на обложку, прочитал вслух: «Кавказ… горские евреи…» — на секунду приподнял брови, чуть прищурился, будто ловя ускользающую мысль, — а затем широко улыбнулся и сказал: «Ну, вот это поворот!»
Он зажмурил один глаз, взял книгу и некоторое время молча изучал её, будто пытаясь выловить в страницах нужное слово. Потом наконец спросил: «Ты умеешь готовить… ну, ну…» — и запнулся, пытаясь вспомнить название своего любимого блюда. Но тут же начал объяснять на пальцах: маленькие кусочки теста, внутри фарш. Я сразу догадалась, о чём речь. И всё же решила дать бравому генералу возможность чуть-чуть «покрутиться» в поисках памяти — пусть сам вспоминает те давние походы к своему другу Боазу с другим другом, Кути Адамом.
Он всегда пробовал это блюдо в семьях выходцев из Дагестана, и я знала, что дагестанские евреи называют его «кюрза». Я произнесла это слово, и он замер на мгновение, уголки губ расплылись в детской улыбке, он слегка покачал головой, будто тихо говоря: «Не совсем так…».
Как будто сделав великое открытие, я с притворной важностью протянула: «А-а-а-а… — дюшбере», — подсказала я. Он прищурил глаз ещё сильнее, и смех его вырвался громко и заразительно. Положив руку на мою, он сказал с улыбкой: «Да-да, дюшбэрэ».
«Моя мысль о Боазе Рабиеве и Якутиэле Адаме так и осталась несказанной — его внимание уже увлекли другие гости.
Эта община, пришедшая ещё до рождения государства, не осталась сторонним наблюдателем — она вписалась в пульс новой страны, в её будни и праздники, в её радости и тревоги. Они шли рядом со своим народом, вплетая свои традиции, свои истории и свой неповторимый дух в общее полотно жизни. И именно в этом слиянии прошлого и настоящего, личного и общественного, раскрывается настоящая сила: не в изоляции, а в открытости миру, в участии и отдаче. Сегодня их наследие живёт в улицах городов, в людях и их поступках, в том, как страна учится быть большим домом для всех, кто приходит с желанием строить, создавать и любить.
В знак глубокого уважения к каждому из сыновей и дочерей общины я включаю фотографии надгробных памятников, которые успела запечатлеть в 1998 году в Кфар-Барухе.
Лия Микдашиева, куратор Музея Израиля, Иерусалим
