Воспитание куриной ножкой
Сегодня я вспоминаю этот случай с улыбкой и благодарностью. Именно в тот день я усвоила важный жизненный урок
Этой истории больше полувека, но я до сих пор помню её в мельчайших подробностях.
Нам, детям Мигира (Мити) и Нины Якубовых, крупно повезло. У нас, помимо любящих родителей, были ещё прекрасные дедушки и бабушки, а также восхитительная прабабушка. Родители матери, проживавшие в Баку, Бираровы Год (Гриша) и Авшаг (Аня), приезжали реже, чем хотелось бы, однако неизменно баловали нас и брали на каникулы к себе.
Родители отца, Якубовы Ягуда (Бирор) и Ёршо, жили в пяти минутах ходьбы от нас, а позже переехали жить прямо к нам, в семью своего единственного сына. Наш любимый дедушка, которого мы ласково называли Бебешка, всегда защищал нас, водил в кино и рассказывал забавные анекдоты. Бабушку, прозванную нами Дэдэйка, мы обожали за её нежную любовь и готовность исполнить любые желания.
Ещё у нас была прекрасная прабабушка, величавая красавица Хана-Зоов Шартилова, родная бабушка нашей матери. Хотя жила она в отдельном доме напротив нашего двора, она занимала особое место в нашем сердце. Мы искренне считали, что у нас целых три бабушки, и гордо демонстрировали это окружающим.
Однажды летом, когда у ребятишек были школьные каникулы, весь детский коллектив — семья Якубовых и родственники Шартиловы — весело резвился на улице. Мама и бабушка занимались хозяйственными делами: в палисаднике они ощипывали и потрошили кур, привезённых отцом.
— Нина, — окликнула нашу маму наша соседка, тетя Полина Вагабова, — у тебя что, праздник намечается? Зачем столько кур сразу?
— Ох, Полина, — тяжело вздохнув, ответила мама, — да какая там радость... Скорее назовём это показательными выступлениями...
Тогда, в эпоху популярности фигурного катания, заимствованная оттуда терминология была знакома каждой женщине. Тётя Полина недоуменно подняла брови:
— Какие такие соревнования, когда у детей каникулы?!
Тут бабушка слегка раздражённо буркнула что-то на джуури, намекая на излишнее любопытство соседки.
— Позже расскажу, Полина, — отрезала мама, чувствуя неловкость ситуации.
Этот эпизод оставался загадкой не очень долго.
Тот день запомнился надолго. Когда отец был дома, традиционно приходил и Бебешка. После совместной подготовки семейного стола начинался домашний пир: то ли поздний обед, то ли ранний ужин. Нас привлекало участие в семейных разговорах.
Однако в этот раз случилось нечто необычное. Мама неожиданно объявила нам:
— Дети, ваш папа зовёт вас домой!
Нас немного насторожил серьёзный тон. Однако послушные детишки помыли руки и поспешили в дом, ожидая привычного праздничного стола.
Однако вместо обычного роскошного обеда на круглом нераздвинутом столе стояли лишь тарелки с целыми варёными курами и традиционная солонка. За окном сияло солнце, друзья продолжали весёлую игру, а мы чувствовали себя потерянными и ничего не понимали.
Появившийся в дверях отец приказал всем занять места за столом. Обстановка была напряжённой. Затем началась своеобразная церемония: тарелка с целой курицей заняла своё место перед каждым ребёнком.
— Итак, дорогие мои, — произнёс отец твёрдым голосом, — вот ваша домашняя курочка, ароматная и вкусная. Ешьте спокойно. Никто не покинет этот стол, пока не уничтожит всю курицу целиком. Сегодня улица под запретом. Начинайте.
В качестве зрителя на диване расположился Бебешка. Затем Дэдэйка присоединилась к нему, а мама скромно удалилась на кухню.
Для трёхлетней сестры сделали исключение: девочка, отдавшая свою порцию дедушке с бабушкой, была амнистирована и перешла в категорию зрителей.
Первый этап длился около тридцати минут. Наши попытки покончить с курами явно ни к чему не приводили. Всё это казалось нелепым фарсом. Мы просили воды, хотели в туалет, обратились к дедушке за поддержкой, но тот хранил молчание, грозно нахмурившись.
Через пару часов родители вновь появились в комнате. Мы не справлялись с задачей, слёзы текли ручьями, страх перед гневом папы рос.
Когда мама наконец решилась принести нам нарезанные помидоры и огурцы, чтобы облегчить процесс уничтожения этой злополучной курятины, мы воспользовались моментом и спросили её, за что же такое жестокое наказание, ведь стало ясно, что одолеть птицу до утра вряд ли удастся. Отца вызвали вопросом, и он оказался поблизости, внимательно прислушиваясь к нашему разговору.
— Подожди, Нина, никуда не уходи! — решительно остановил отец мою маму, пытавшуюся уклониться от прямого разговора.
— Вы обратите внимание, — начал он, обращаясь к нам, сидевшим вокруг стола, — ваш дедушка, обычно столь снисходительный и добрый, ни словом не вмешался в вашу защиту, хотя обычно позволяет вам абсолютно всё. Ваша бабушка, та самая, которая постоянно суетится возле вас и исполняет каждое ваше пожелание, сидит тихо, смотрит на вас сочувственно и даже плачет вместе с вами, но ничего не говорит. Уже прошло три часа вашего заточения, и это далеко не предел, но жалости к вам я вовсе не испытываю. Ведь вы поступили точно так же, проявив равнодушие и неблагодарность, когда неделю назад устроили бессмысленную борьбу за какую-то ничтожную куриную ножку. Вспомните, как мама приготовила целый хинкал, аккуратно порезала курицу, а на столе было множество других вкуснейших блюд. Но вам, видите ли, захотелось устроить сражение из-за одной жалкой ножки. Хорошо ещё, что младшую сестру не тронули, когда она первой схватила кусочек. Вот теперь пришло время ощутить последствия ваших действий. — Видно было, что монолог дался отцу нелегко — он редко вступал в долгие разговоры. — Вы испортили атмосферу семейного обеда, показали полное пренебрежение к нашему труду и усилиям, направленным на обеспечение вашей сытости и комфорта. Теперь вам предоставлена целая курица, дабы вы почувствовали, насколько ценна еда и важно уважительное отношение к старшим.
Взрослые переместились во двор, оставив нас наедине с собственной борьбой против ненавистной курицы. Вскоре тишину нарушил шум шагов — вошла наша прабабушка. Вечером она обычно присматривала за играми своих внуков и правнуков, сидя на лавочке неподалёку, но, заметив, что нас нигде нет уже несколько часов подряд, пришла проверить, что происходит.
Несмотря на приглашение попробовать угощение и настойчивые убеждения бабушки, что мясо соответствует требованиям кашрута, прабабушка отказалась садиться за общий стол. Её приверженность законам кашрута была настолько строга, что в своём собственном доме она использовала исключительно отдельную посуду, специально предназначенную для приготовления пищи, соответствующую правилам. Даже когда она бывала в гостях у дочерей в Баку, она возила с собой собственную кухонную утварь.
Пока мама пересказывала произошедшее на джуури, мы услышали фразу, произнесённую прабабушкой на русском: «Заворот кишок!» Мы невольно рассмеялись, а в этот момент в комнату вошёл папа вместе с ней.
— Вас веселит происходящее?! — резко вскрикнул отец, разъярённый поведением детей. — Почему вы деретесь за еду, если не хотите её есть?
Прабабушка пыталась успокоить его, говоря, что дети иногда ведут себя подобным образом, разыгрываясь за столом. Умоляюще глядя на нее, мы рассчитывали, что она спасёт нас из этой неприятной ситуации. Вскоре она обратилась к маме с упреком, обвиняя её в жестоком обращении с детьми.
Время неумолимо двигалось вперёд, уже наступила ночь, а мы продолжали сидеть за столом, еле держась от усталости. Дедушка и бабушка собрались уходить домой. Бабушка попросила отца отпустить одного ребёнка с ними. Каждый из нас мгновенно выразил горячее желание отправиться туда. И тут дедушка, сдавшийся последним, согласился освободить нас.
— Думаю, достаточно, — заявил он усталым голосом. — Они действительно поняли, что натворили. Верно?
— Да, Бэбэшка! — дружно подтвердили мы. — Никогда больше не повторим подобного!
С тех пор в нашей семье прекратились споры и делёжка продуктов. Этот инцидент оставил неизгладимый след в памяти каждого из нас. Для меня лично он обернулся неприятием куриных ножек в любом виде, даже если их приготовит шеф-повар мишленовского ресторана.
Сегодня я вспоминаю этот случай с улыбкой и благодарностью. Именно в тот день я усвоила важный жизненный урок об уважении к труду близких, о ценности пищи и о необходимости проявлять терпение и понимание в отношениях с окружающими.
Эта история оставила глубокий отпечаток в моём сознании. Возможно, именно благодаря такому родительскому воспитанию я научилась понимать значимость простых вещей и относиться бережно ко всему, что даровано судьбой.
Рабби Иосиф бен Хаим Шур: опередивший время
Рабби Иосиф бен Хаим Шур казался человеком, который проснулся слишком рано в темноте, когда вокруг все еще спали
О рабби Иосифе бен Хаиме Шуре я узнала благодаря «азербайджанскому шапировскому архиву». Его собрал Феликс Шапиро — педагог, которого в 1913 году пригласили из Москвы в Баку. Здесь он возглавил школу талмуд-тора, а позднее стал автором первого в СССР иврит-русского словаря (1963). Архив попал ко мне из рук его дочери, Лии Престиной-Шапиро.
До встречи с архивом имя Шура мне попадалось лишь однажды — на страницах книги профессора Мордехая Альтшулера «Евреи Восточного Кавказа». Но это были всего лишь штрихи.
Архив же оказался настоящим открытием: рукописи и полевые записи, в которых оживает целый мир. Они охватывают почти все стороны жизни горских евреев и сохранили для нас бесценные свидетельства — голоса прошлого, звучащие «из первых рук».
Я восприняла работу с архивом как долг перед памятью Феликса Шапиро. Его бескорыстие и преданность своему делу заслуживали большего, чем молчаливое хранение документов. Поэтому я сочла необходимым обработать его архив и в сотрудничестве с Институтом стратегических исследований Кавказа издать в 2013 году книгу «Феликс Шапиро и горские евреи». Эта книга стала не только научным трудом, но и знаком уважения, признания и благодарности — актом памяти о человеке, оставившем след в истории горских евреев.
Среди архивных редкостей пожелтевшие страницы сионистских газет «Утренняя звезда» и «Эхо гор», где ивритские буквы соседствуют с горско-еврейским словом. Но особую ценность представляет единственная сохранившаяся афиша бакинской организации «Идише фолкспартей» (Еврейской народной партии). В ней объявлялось, что рабби Иосиф Шур будет вести раздел «Горско-еврейская поэзия» и представит собственные произведения. Говорят, его выступления пользовались столь большим интересом, что зал порой не вмещал всех желающих.
Рабби Иосиф бен Хаим Шур — кто он? Блестящий оратор, поэт, бунтовщик, революционер, чьи слова зажигали умы. Человек, впервые осмелившийся сказать, что в общине пора отделить «кесаря от Бога». Я пообещала себе: при первой же возможности я вернусь к этой фигуре и её наследию.
Наступила эпоха революций и свобод. Рабби Иосиф Шур видел, что суровая традиционность восточного иудаизма подавляет живую мысль и инициативу, и пора пробуждать общину от «сна».
Рабби Иосиф уже тогда выражал сомнения в устойчивости существующего устройства общины. Он подчеркивал, что отказ от стремления к познанию бесконечного — к безграничному океану знаний — в пользу ограниченного, «пальцевого» счета является шагом назад для духовного развития народа.
Рабби всегда искал золотую середину. Он шагал осторожно, думая о том, что верный путь — не в крайностях, а в балансе. По его мнению, община могла выжить лишь тогда, когда традиции встречались с требованиями современной цивилизации XX века. Он соединял прошлое с настоящим, стараясь подготовить людей к миру, который менялся слишком быстро, и каждый его поступок говорил о том, что перемены можно принять, не теряя себя.
Рабби Иосиф бен Хаим Шур казался человеком, который проснулся слишком рано в темноте, когда вокруг все еще спали. В его эпоху — на рубеже XIX и XX веков — грамотными в общине были лишь раввины, а главный раввин держал власть и авторитет всей общины. Одинокий среди таких людей, Иосиф верил: община не должна бояться новых идей, даже если они пришли из «чуждого» мира.
Но его реформаторские замыслы, особенно в области образования, натолкнулись на непонимание и сопротивление коллег. Они опасались, что любое новшество может поколебать веру и разрушить устои традиционного воспитания. Не встретили поддержки и многочисленные попытки приспособить общину к реалиям советской власти: они противоречили многовековым обычаям и привычкам.
В те смутные годы противоречия внутри общины только усиливались: извне приходила чуждая культура, которая сталкивалась с тысячелетними традициями. Для людей вроде Иосифа Шура шансы реализовать свои идеи были невелики: подавляющее большинство строго следовало ортодоксии и безоговорочно подчинялось раввинам. И все же, несмотря на одиночество и сопротивление, он продолжал верить в необходимость перемен — тихо, но неотступно, словно пробуждающийся в темноте.
Однажды некий филантроп, привлечённый к общине самим рабби Иосифом Шуром, предложил помощь: обновить образовательные программы и стандарты, построить новую школу. Вероятно, у него были свои условия, а раввины выдвинули встречные — «никаких изменений в традиционном образе жизни». Меценат отступил. В этот судьбоносный момент Иосиф Шур сказал лишь одно: «Сами не вошли и входящим воспрепятствовали» — и слова его звучали громче любой проповеди, отражая всю трагедию упущенной возможности.
Высший совет раввинов, собравшийся на экстренное заседание, словно вершил приговор истории. Они указали своему собрату на его роковую ошибку — на то, что он встал на «неправильную» сторону времени, — и без тени сомнения лишили его сана, отлучив от власти и славы, что некогда окружали его имя.
Его участь была незавидной. По словам моего знакомого, «братья-други» поспешили удалить его с пиршественного стола, чтобы он не «опьянел» преждевременно. Но ничто не могло поколебать его решимость. Он, сам того не ведая, сдвигал камень за камнем, на которых покоится непоколебимая крепость веры, ту самую твердыню, что веками держала всю религиозную общину на прочном фундаменте.
Иосиф бен Хаим прекрасно понимал нужды своей Еврейской Слободы. Он видел, как бедняки едва сводят концы с концами, но при этом содержат целый штат духовных служителей. На 11 синагог приходилось столько же раввинов и канторов, к ним добавлялись восемь резников, 14 меламедов, знахари, прорицатели, мастера по изготовлению амулетов и десятки наемных плакальщиц. Даже технический персонал синагог и кладбищенские служки получали регулярное содержание. В итоге почти пятая часть скромного семейного бюджета уходила на религиозные требы — и именно против такого расточительства выступал рабби Иосиф Шур. Он выразил это в строках, которые Ф. Шапиро перевёл с древнееврейского на русский:
«Народ мой, ты корова на земле,
А доят тебя ангелы небесные».
Трудно было утверждать, что в общине не было образованных людей. Ф. Шапиро приезжал из Баку в Слободу на субботу и с удивлением отмечал всеобщую грамотность мужчин.
Он видел усталых, согбенных под тяжестью тысячелетней мудрости людей, склоняющих головы перед своим Богом, которые считали своим священным долгом обучить сына древнееврейской грамоте. Для этой цели существовала широкая сеть школ — традиционных хедеров и многочисленных меламедов, обучавших детей не на родном языке джуури, а на древнееврейском, который для горских евреев оставался исключительно языком молитв и религиозного обихода.
Иосиф Шур видел различие: для европейских евреев знание древнееврейского открывало двери к новым литературным и культурным горизонтам, тогда как для горских евреев оно ограничивалось рамками синагоги.
В домах горских евреев книги религиозного содержания занимают почётные места, как будто сами стены питаются их священным светом, тогда как светские тексты на древнееврейском языке почти никогда не переступают порог. То, чему учат в хедере, остаётся за стенами синагоги: язык служит лишь ритуалу и молитве, не проникая в жизнь, не питая ни культуры, ни просвещения (Ф. Шапиро).
Все отвернулись от него. Коллеги унизили его на глазах у всех. И всё же рабби Иосиф шептал самому себе: «Бог хочет, чтобы мы вспомнили о другой жизни». Он брал перо, и слова рождались как тихий протест — светские поэмы и стихи на иврите, полные боли и тревоги об общине. Его строки кричали о несправедливости: земли горских евреев, отобранные соседями-мусульманами, стали чужими. Этой трагедии он посвятил две поэмы: «Навет» и «Плач Иосифа», вторя горькому и пронзительному голосу библейского «Плача Иеремии».
Рабби Иосиф бен Хаим Шур был мыслителем своего времени, чей разум охватывал прошлое и настоящее, словно единую ткань истории. Он видел, что его община пережила века скитаний и изгнаний, и понимал: её выживание — плод не только верности закону и традициям, но и печальной мудрости изоляции, стены отчуждения от окружающего мира.
Будущее казалось туманным и недостижимым, и тогда он обращался к прошлому, черпая в нём силу и надежду. Еврейская Слобода в его глазах становилась «Временным Иерусалимом», оазисом памяти и смысла, где каждое мгновение прошлого согревало настоящие сердца.
«Божьим гневом лишенные города Давида,
Мы в Ерусалиме временном, Кубинском
Ждем не дождемся, когда Мессия восстановит
Наш город Славы, счастья и мира». (Перевод Ф.Шапиро)
Он знал, что можно сражаться с любым врагом, но испытание от столкновения со своей общиной оказалось куда суровее: личные обиды слились с идейными разногласиями, а разногласия — с личной неприязнью. Каждое слово разжигало конфликт, каждая попытка найти общий язык наталкивалась на непробиваемую стену недоверия. Договориться им так и не удалось — и казалось, сама судьба заперла их в вечной, безжалостной борьбе.
Рабби Иосиф бен Хаим остался между двух вечностей — земной и небесной. Ни слабый, чтобы покориться, ни сильный, чтобы победить, он не нашёл пристани ни в одном мире. Такова была его судьба: вера, опередившая своё время, и одиночество, ставшее его вечным спутником, тихим свидетельством величия, которое не смогло вместить его эпоха.
Его достоинство невозможно вместить в эту небольшую статью и покинув землю, жизнь всё ещё тянет нити его истории сквозь себя, отложив финал его истории…
P.S Несомненно, потомки уважаемого рабби Иосифа обладают более полными сведениями о нём. Прошу откликнуться…»
Лия Микдашиева
Иерусалим
