Бен-Гвир и антисионисты нуждаются друг в друге
И трагедия в том, что им на самом деле не нужно выдумывать ужасы. Реальность и так достаточно разрушительна
Антон Марксизраильтянин британского происхождения и один из основателей крупнейшего городского кибуца в Израиле
Одна из самых разрушительных тенденций в палестино-израильском дискурсе — это всё более симбиотические отношения между противоборствующими крайностями: каждая сторона становится настолько идеологически зависимой от моральной чудовищности другой, что преувеличение, искажение и показное возмущение начинают восприниматься как политически необходимые.
И трагедия в том, что им на самом деле не нужно выдумывать ужасы. Реальность и так достаточно разрушительна.
Увидев кадры с Итамаром Бен-Гвиром и задержанными активистами флотилии, я ещё больше убедился в том, что бенгвиризм и глобальный антисионистский активизм существуют в глубоко симбиотических отношениях — две антагонистические силы, которые всё больше поддерживают друг друга, толкая реальный сионистский проект к пропасти.
Ультранационализм Бен-Гвира зависит от мира, в котором Израиль воспринимается как постоянно осажденный, изолированный, ненавидимый и морально одинокий. Подобная политика обретает популярность, когда либеральная сдержанность кажется наивной, когда фраза «весь мир против нас» воспринимается как эмоционально правдивая, и когда критика израильской политики сводится к враждебности по отношению к самому еврейскому суверенитету.
В то же время, антисионистские активистские экосистемы всё больше процветают за счёт образов, представляющих Израиль не как сложное национальное государство, действующее в рамках жестокого конфликта, а как по своей сути фашистское, супрематистское и безнадёжно колониальное.
И поэтому каждая сторона становится незаменимой для другой.
Бен-Гвир предоставляет именно те образы и символы, которые необходимы антисионистским движениям, чтобы превратить сам сионизм в проект господства и унижения: связанные заключённые, националистический триумфализм, унижение как зрелище, государство как театральная сила, а не как демократическая ответственность.
Сама флотилия была стратегически маргинальной. Бен-Гвир превратил её в цивилизационное представление.
И именно в этом заключается трагедия.
Потому что каждое подобное представление укрепляет позиции тех, кто по всему миру утверждает, что сионизм — это не национально-освободительное движение, не свободное от противоречий и моральных сложностей, а по своей сути шовинистическое и авторитарное.
Но на этом связь не заканчивается.
Чем более показным и подстрекательским становится антиизраильский активизм, тем легче израильским ультранационалистам утверждать, что мир иррационально антисемитский и что моральная сдержанность бессмысленна. Чем более жестокой, триумфалистской и дегуманизирующей становится израильская риторика, тем легче антисионистским движениям изображать весь сионизм как идеологию превосходства и господства.
Каждая сторона указывает на худшие действия другой и говорит: «Видите? Мы все время были правы». «Видите? Сосуществование невозможно». «Видите? Сдержанность — это слабость».
И постепенно обе стороны начинают больше походить на конкурирующие пропагандистские экосистемы, чем на политические сообщества, ищущие истину.
С одной стороны, каждое действие Израиля должно стать доказательством исключительно злонамеренных намерений. В интернете быстро распространяются заявления — пытки, преднамеренный голод, геноцидный садизм, изъятие органов — часто до того, как факты будут установлены или проверены. Изображения становятся символами, прежде чем стать доказательствами.
С другой стороны, немало израильтян и сторонников еврейского государства рефлексивно отвергают любую критику как кровавый навет, любое свидетельство как постановочную пропаганду, любое ранение палестинца как манипуляцию, любого активиста как агента ХАМАСа. Признание подлинных страданий становится невозможным, потому что воспринимается как капитуляция.
И когда всё превращается в пропаганду, реальные человеческие страдания исчезают под этим зрелищем.
В видео с Бен-Гвиром меня ужасает не только жестокость, но и возможность того, что он больше не видит разницы между силой и унижением, между суверенитетом и господством, между любовью к Израилю и демонстрацией власти.
Видео выглядело почти алгоритмически созданным для эпохи социальных сетей: заключённые на коленях, флаги, лозунги, ярость, унижение, вирусность.
Этот медиум вознаграждает максимализм. Бен-Гвир овладел этим языком.
Но каждое подобное представление углубляет изоляцию Израиля, ослабляет моральные основы сионизма и предоставляет врагам Израиля именно те доказательства, которые они ищут.
А в этой ситуации сам сионистский проект — еврейское самоопределение, основанное на демократии, плюрализме, моральной ответственности и стремлении к миру — медленно задыхается.
Times of Israel, перевод Ильи Амигуда
Две атаки, два нарратива, общий антисемитский подтекст
Я хочу сказать, что у прессы выработался определенный рефлекс. И этот рефлекс направлен лишь в одну сторону
Стив Фридмандиректор еврейской средней школы им. Соломона Шехтера, округ Берген, Нью-Джерси
Недавно были совершены два нападения, в которых пострадали две группы детей. Но есть одна печальная истина, которую необходимо сообщить. Давайте начнем с горькой иронии по поводу всего этого, потому что это говорит само за себя.
18 мая двое подростков устроили стрельбу в Исламском центре Сан-Диего. Они убили трех человек. Охранник по имени Амин Абдулла выполнил свой долг и, вероятно, спас 140 детей, находившихся внутри. Убийцами были неонацисты, которые оставили после себя манифест. И послания эти носили не только антимусульманский, но и откровенно антисемитский характер, а в ключевых разделах евреи были названы их главным врагом. Один из них написал, что на самом деле не испытывает ненависти к мусульманам. Он назвал евреев «самыми злыми существами в мире». Они отрицали Холокост и восхваляли людей, расстрелявших синагогу «Древо жизни» и центр Хабада в Поуэе.
Они рассматривают мусульман и чернокожих как орудия, контролируемые евреями. Ведущий агент ФБР ясно сказал об этом. Они не делали различий в том, кого ненавидели. Только подумайте об этом. Люди, напавшие на мечеть, выставили евреев главной силой, стоящей за миром, который они ненавидели. Но теперь давайте рассмотрим, как эта история освещалась в прессе. Washington Post назвала это нападением на мусульман на фоне растущей антимусульманской риторики. То же самое сделало и National Public Radio. Оно связало стрельбу с Газой, войной с Ираном и избранием мусульманина мэром.
В новостных сводках, которые разошлись по всему миру, во главу угла ставилась некая «атмосфера» нетерпимости. Звучали и заявления правозащитных групп о том, что «слова имеют последствия». С этим я соглашусь. Однако, похоже, они учитывают лишь те слова, что направлены против избранных ими групп — в число которых евреи не входят.
А вот чего, по сути, не произошло. Антисемитизм, занимавший центральное место в собственных писаниях этих убийц, был сведен к одной-единственной строке. Дескать, они ненавидели всех подряд — а значит, «смотреть здесь не на что». Тема, которой был одержим автор манифеста, превратилась в сноску к истории, повествующей совсем о другом.
Я вовсе не утверждаю, что антимусульманская ненависть была чем-то надуманным. Она была вполне реальной. Трое мужчин погибли, а мишенью стала мечеть, полная детей. Это — зло, и мы все должны иметь возможность открыто заявить об этом.
И вот факт, который в новостных репортажах обошли вниманием почти все. Имам этой мечети, Таха Хассан, оправдал события 7 октября. Спустя 13 дней после той бойни он заявил своей пастве, что сопротивление оправдано и что нельзя называть террористом человека, сражающегося за свою жизнь. Это подлинный моральный провал. Это вовсе не означает, что он заслужил хоть что-то из того, что впоследствии произошло с его общиной. Но честная пресса могла бы отразить оба эти нюанса. Те новостные издания, которые задавали тон освещения событий — те, что изначально делали упор на антимусульманскую риторику, — этот факт по большей части опустили.
Я хочу сказать, что у прессы выработался определенный рефлекс. И этот рефлекс направлен лишь в одну сторону. А теперь — мое доказательство.
В марте некий Айман Газали направил свой автомобиль прямо в здание синагоги «Темпл Исраэль» в Уэст-Блумфилде, штат Мичиган. Он был вооружен. Внутри находилось более 100 человек, преимущественно были маленькие дети. Сотрудники службы безопасности остановили его, хотя в здании и возник пожар. ФБР квалифицировало произошедшее как целенаправленный акт насилия против еврейской общины.
Налицо поразительное сходство. В обоих случаях речь шла о религиозных учреждениях, где находилось более 100 детей. В обоих случаях героические охранники спасали жизни людей, и в обоих случаях жертвами становились объекты преступлений на почве ненависти. Но теперь давайте рассмотрим различия.
В случае с синагогой «Темпл Исраэль» журналисты немедленно принялись искать «контекст». Газета Detroit News написала, что события на Ближнем Востоке, «по всей видимости, спровоцировали» это нападение. Значительная часть публикаций делала акцент на скорби нападавшего. Он потерял членов семьи в результате израильского авиаудара по Ливану: племянницу, племянника и братьев. Журналисты приводили слова соседей, называвших его «замечательным человеком» — тихим, приятным и трудолюбивым. В прессе развернулись дискуссии о том, были ли его погибшие братья членами «Хезболлы». Мотив преступления, как неустанно повторяли журналисты, всё еще оставался предметом расследования.
Человек направил автомобиль в здание, полное еврейских детей. И центральной темой новостных сюжетов стал вопрос о том, почему он мог это сделать. Представьте себе, что точно такая же реакция последовала бы в случае с Сан-Диего. Можете ли вы вообразить, чтобы журналисты принялись выискивать «трогательную предысторию» двух неонацистов или цитировать соседей, рассказывающих о том, какими «хорошими парнями» они были? Это просто немыслимо.
Именно в этом и заключается асимметрия — и именно в этом и состоит вся суть происходящего. Когда мусульманин совершает нападение на евреев, движимый обидой, связанной с Израилем, пресса тут же начинает искать эту обиду — искать тот самый «контекст». Когда жертвами становятся мусульмане, пресса ищет другой контекст. Исламофобская атмосфера или риторика ненависти и вся эта нетерпимость в воздухе. Видите разницу?
И в обоих случаях контекст никогда не затрагивал сложный вопрос. Пресса никогда не осмеливается поднимать вопросы об исламистской или антиизраильской идеологии как о явлении, порождающем насилие. Этот вопрос считается запретным. Обида рассматривается, когда она объясняет нападение на евреев. Она игнорируется, когда может осложнить нападение на мусульман. А если упомянете об исламизме или джихадизме как о терроризме — и вас обвиняют в исламофобии.
Конечно, были и те, кто осудил оба нападения без оговорок. Нападение на синагогу «Темпл Исраэль» было широко осуждено. Губернатор Уитмер назвала атаку антисемитизмом в его худшем проявлении. Известный имам из Дирборна, Хасан Казвини, категорически осудил нападение на синагогу и заявил, что авиаудары никому не дали карт-бланша. Вот как выглядит порядочность, и до сих пор есть те, кто на неё способен.
Но осуждение — это не то же самое, что критическое осмысление. Можно осудить нападение и при этом в своей колонке гуманизировать нападавшего. Именно это произошло с синагогой «Темпл Исраэль». Осуждение сопровождалось объяснением. Нападавшему в синагоге дали предысторию. Мечети придали атмосферу нетерпимости. Евреи, оказавшиеся в центре внимания манифеста Сан-Диего, получили лишь сноску, а имам, оправдавший события 7 октября, получил снисхождение.
Я руковожу школой и более 40 лет работаю в сфере еврейского образования. Я знаю, что значит укреплять здание, призванное быть безопасным убежищем для детей. Я знаю, что значит учить детей любить себя такими, какие они есть, и показывать им, где находятся выходы из-за всей этой ненависти и антисемитизма. Это наша еврейская реальность в Америке, и мы называем это нормой? Евреи задумываются о том, чтобы скрывать свои еврейские звёзды или не носить кипу на публике, но куфия не вызывает такого страха. Напротив, она стала символом сопротивления и гордости для всех западных людей на наших улицах.
Вот чего, по совести, требовала бы честность. Следовало безоговорочно осудить убийство троих мужчин-мусульман — без каких-либо оговорок или «но». Их мечеть должна была оставаться безопасным местом. Их дети ни в коем случае не должны были стать мишенями.
И об остальном тоже следовало заявить прямо. Убийцы в Сан-Диего ненавидели евреев больше всего на свете. Нападавшему в Мичигане подбросили набор обид и то самое «но». А мужчинам, убитым в мечети, не досталось вообще никакого «но». Оба нападения были порождены различными экстремистскими идеологиями, и в обоих случаях мишенями становились места отправления культа и дети. Ненависть есть ненависть.
Так почему же пресса и эксперты избирательно подходят к анализу событий, ориентируясь на религию или этническую принадлежность жертв? Если они способны видеть ясно лишь тогда, когда жертвы вписываются в их собственную «повестку», значит, они преследуют не истину, а лишь защищают определенный нарратив — и мы обязаны открыто указывать на это.
Times of Israel, перевод Якова Скворцова