«Большая книга» и «еврейское лобби»
Захар Прилепин перевел сказанное на свой язык: «В жюри премии БК примерно 50 евреев»
Главную премию «Большая книга» за 2020 год получил Александр Иличевский за роман «Чертеж Ньютона». В тройку лауреатов также вошли Тимур Кибиров и Шамиль Идиатуллин.
Все трое — известные писатели. Иличевский ранее уже получал «Большую книгу» за роман «Перс», Идиатуллин — за роман «Город Брежнев». Кибиров больше известен как поэт, но и его литературная репутация чрезвычайно высока.
В общем, ничто не предвещало скандала, но скандал тем не менее случился. Книжный критик, шеф‑редактор Storytel Константин Мильчин написал в своем аккаунте на фейсбуке, что произошла «настоящая катастрофа», «преступление», «осквернение», «убийство», «насмешка над самой идеей премиального процесса». По мнению Мильчина, первой премии был достоин другой роман — «Земля» Михаила Елизарова: «“Чертеж Ньютона” — хорошая книга. А “Земля” — большая книга. “Чертеж Ньютона” — Агарь, “Земля” — Сарра. “Чертеж Ньютона” — закон, “Земля” — благодать».
В комментарии к посту Мильчина пришел прозаик (и также лауреат «Большой книги») Захар Прилепин и перевел сказанное на свой язык: «В жюри премии БК примерно 50 евреев. Это все, что надо было написать, Костя». Кроме обиды за Елизарова, у Прилепина был и персональный повод обижаться на премиальное жюри: написанная им биография Есенина вошла в длинный список, но в шорт‑лист не попала. Так или иначе, бонмо Прилепина немедленно растиражировали новостные агентства, и «Большая книга» на несколько дней прописалась в топе заголовков российских СМИ.
О премии, скандале и романе Александра Иличевского мы поговорили с Константином Мильчиным, литературным обозревателем Forbes Russia Натальей Ломыкиной и поэтом, литературным критиком, преподавателем РГГУ Евгенией Вежлян.
Константин Мильчин
Надо понимать одну простую вещь. Книжные критики, эксперты, вручающие премии, руководствуются при этом разными чрезвычайно благородными и возвышенными критериями: они ищут книгу, которая отражает момент, показывает работу автора с языком, демонстрирует, как вечное преломляется в повседневности, и т. д. А следят за итогами премий в том числе люди, бесконечно далекие от всего этого, которые воспринимают списки победителей или шорт‑листы просто как рекомендацию почитать. И зачастую в премиях побеждают книги, по прочтении которых такой человек немедленно возьмет канистру с бензином и пойдет жечь ближайшую библиотеку.
Я не утверждаю, что книга Иличевского из этого ряда. Но то, что этот выбор рассчитан исключительно на читателя продвинутого, в отличие от романа «Земля», доступного любому читателю, — это я утверждаю с той же ультимативностью, с какой написаны все мои посты и статьи по этому поводу.
Если премия будет ориентироваться только на читательский выбор, это неправильно — для отражения читательских предпочтений существуют списки бестселлеров. Но грамотное балансирование между двумя позициями в премиальном процессе необходимо, нужно помнить и про то, и про это.
Обсуждать Прилепина и евреев очень скучно. Могу сказать только, что приписывание той или иной нации желания поддерживать своих является скорее не ксенофобией, а конспирологией.
Важно на самом деле другое. Куча новостных агентств, разных сайтов написали о скандале и о Прилепине. Но при этом везде упомянуто, что Константин Мильчин назвал роман Михаила Елизарова «Земля» лучшей книгой года. Есть определенная вероятность, что премия 2020 года запомнится не тем, что ее получил Иличевский, а тем, что ее не дали Елизарову. Я смог вывести тему несправедливости итогов «Большой книги»‑2020 в центр обсуждения. И даже в комментариях к моему посту энное количество человек написали, что они купили книгу Елизарова, читают и в полном восторге. Это, конечно, очень положительный эффект.
Наталья Ломыкина
Смешно: буквально накануне объявления лауреатов «Большой книги» Роспечать фактически упразднили, назначив ее преемником Министерство цифрового развития — департамент, который отвечает за цифровизацию. Но в итоге цифровая церемония от начала до конца оказалась не продумана. Все было самодельным, самопальным, с плохим качеством картинки, с ужасным звуком. Не были проверены каналы связи с победителями. Тимуру Кибирову никто не мог вовремя позвонить и сказать, что его не слышно. Александр Иличевский вышел в эфир со звуком, но лучше бы и у него был технический сбой. Он был уже в таком состоянии, что мог только хвалить жюри за правильный выбор и повторять, какой прекрасный роман победил. Слушать было неловко.
Я не считаю, что победить должен был непременно Елизаров. Вообще шорт‑лист в 2020 году получился очень длинный и ровно слабый. В нем не было по‑настоящему сильных текстов, новых ярких имен. Но когда мы смотрим на результаты читательского голосования и голосования «академиков», то видим, что выбор читателей лучше соотносится с реальностью. И потом, он просто более интересный. Скажем, третье место у читателей занял роман Алексея Макушинского «Предместье мысли. Философские прогулки». О чем нам это говорит? Что дисциплинированно проголосовали поклонники Макушинского? Нет, просто на карантине у людей появились время и потребность читать сложные модернистские тексты. А тот факт, что на первом месте в читательском голосовании не Дина Рубина, а Елизаров? Это же очень здорово — не потому что Рубина плоха, а потому что это неожиданно, это шаг в сторону от очевидного и предсказуемого.
При этом я не против Иличевского, «Чертеж Ньютона» я сама включала в число самых ожидаемых романов года. Иличевский — писатель, то, что он делает в литературе, заслуживает интереса. Но «Чертеж…» отнюдь не самый яркий текст этого года, не самый сильный текст в шорт‑листе «Большой книги» и не лучший текст самого Иличевского. В нем больше философии, чем в других книгах автора (на мой вкус, слишком много). А главное, он не соответствует формату «Большой книги», если понимать эту премию как награду за яркое литературное событие, адресованное широкой аудитории. Если мы возьмем «Большую книгу» последних лет, там совмещаются два критерия: литературное качество и внятный посыл, рассчитанный на образованного, но не увлеченного особо философией или филологией читателя. А роман Иличевского для избранных. Он нормально смотрелся бы, скажем, на третьем месте.
Евгения Вежлян
«Чертеж Ньютона» — странный текст. Он очень долго начинается. В нем, как и в других произведениях Иличевского, автор пишет по преимуществу о себе. Но в новом романе, так сказать, «главный он» — это не герой, а отец героя. Вообще такое чувство, что автор расщепил себя на две ипостаси. Одна — это главный герой, физик. Вторая — это его отец, поэт. То есть роман строится как попытка автора разыграть себя в двух возможных мирах — разыграть свою несостоявшуюся биографию физика и состоявшуюся биографию литератора. И наблюдать за этой игрой настолько интересно, что все остальное кажется менее важным. Когда человек таким парадоксальным образом исследует экзистенциальную возможность себя, то, в каких декорациях он это делает, уже не столь принципиально.
В конечном счете мир романа — это довольно обычный для Иличевского метафизически обоснованный универсум. И в этом универсуме отражаются элементы гностицизма, теософии, талмудизма. На правах структурообразующих мотивов в него входят история еврейского народа и история Храма. Не случайно отец героя пропадает именно в Иерусалиме, занимаясь поисками следов Храма, отпечатков его.
Этот универсум показывает, как через сознание человека Б‑г мыслит мир. Герой у Иличевского — это всегда та субстанция, через зрение которого Б‑г познает мир. У Иличевского это идет от метареализма, от его учителя Алексея Парщикова, и это есть во всех его текстах. И в этом смысле Иличевский всегда равен себе в метафизической схеме своего романа, как, скажем, Пелевин всегда равен себе в социально‑метафизической схеме своих текстов. Одни авторы стреляют по‑македонски, с двух рук, стремясь поразить как можно больше мишеней вокруг себя и демонстрируя «пестрый фараон» воображения. А другие все время об одном и том же думают и пытаются эту мысль протянуть через разные сюжеты.
Иличевский, конечно, писатель второго типа, он постоянно, из текста в текст, исследует саму возможность мироздания. Поэтому памирские главы «Чертежа Ньютона» явно пересекаются с «Персом». При чтении московских глав сразу вспоминается «Матисс». В то же время в этом романе есть и то, чего не было в прежних вещах Иличевского: здесь есть некоторое сомнение в самой возможности текста. Когда автор осмысливает свою творческую ипостась как отца, которого долго не было и который потом ушел, оставив по себе «загадку без разгадки», — это очень значимый ход.
Это очень несовременное произведение, если под современностью понимать не время, а одну из картин мира. Современность обрела вполне узнаваемые идеологические границы. Все, что в них не укладывается, маркируется как несовременное. Писатель волен как выбирать эту картину мира, так и отвергать ее. Иличевский говорит о том, что современностью на самом деле отрицается, то есть о вечном. Для современности никакой вечности не существует. Она хочет показать себя вне соотнесенности с какой бы то ни было бесконечностью. Поэтика Иличевского складывалась, когда он существовал вместе с поэтами‑метареалистами, она вырастает из метафизики Бродского. И она совершенно не заточена под то, чтобы быть современной. Это такой актуальный пассеизм, противостоящий современности именно по линии отношения к метафизике.
Израильские левые потерпели крах, но хорошо ли это?
Опросы показывают, что нарратив «кто угодно, только не Биби» на самом деле укрепляет правых
Израиль переживает самый серьезный политический кризис в своей истории. Два года назад началась бесконечная избирательная кампания, вызванная озабоченностью политической и юридической судьбой премьер-министра Биньямина Нетаньяху, чье участие в коррупционных делах привело к длительным общественным протестам и созданию новых политических образований.
Но что-то не клеится. Диалог необходим, но он неизменно будет лишен смысла, когда миллионы палестинцев живут под военным правлением, когда тысячи израильтян не могут вступить в брак у себя дома и когда светские граждане не имеют доступа к общественному транспорту в выходные и праздничные дни.
Есть смысл занять четкую и принципиальную позицию и в эпоху fake news. Израилю нужны левые. Когда я встречаюсь с главами ультраортодоксальных ешив, они хмурятся при слове «левые». Для них левые — это те, кто предает общество, кто любит арабов больше, чем евреев, кто ненавидит иудаизм, чьи ценности отличаются от их традиционных взглядов на семью и общину и кто сделает все, чтобы свергнуть Нетаньяху.
Но левые разделяют целостное мировоззрение, которое ценит взаимную солидарность и серьезно относится к человеческому достоинству.
Левые ценят экономику. Они не стремятся уничтожить свободный рынок. Как раз наоборот: они поддерживает малый бизнес и свободное предпринимательство.
Левые ценят мир. Применение силы должно быть крайним средством. Нравственность важна не только в отношении к другим, но и в понимании того, что длительное применение чрезмерной силы делает со всеми нами, особенно с нашей молодежью.
Левые ценят гражданские свободы. Они понимают, что есть место для разнообразия: для ультраортодоксальной общины, но не за счет светской. Что правительство также должно представлять интересы ЛГБТ-сообщества, женщин — жертв насилия и людей с ограниченными возможностями.
Израильские левые страдают от политического кризиса. На протяжении всей истории они презрительно игнорировали целые слои израильского общества: репатриантов из стран Востока, арабов, харедим. Левые создавали экономические, политические и гражданские возможности лишь для немногих. Эти левые покинули правительство в 1977 году, когда «Ликуд» победил на выборах, положив конец почти 30-летнему правлению левых. Но левые не теряли надежды.
Левые вернулись к власти в 90-е с сильным и привлекательным предложением: разрешить палестино-израильский конфликт. Его акцент на безопасности и партнерстве с религиозным сектором, с политической и религиозной легитимацией, привел к соглашениям Осло 1993 года. Лагерь мира задавал политический тон до прихода Нетаньяху к власти в 2009 году. Но во время Второй интифады лагерь мира получил смертельный удар и стал фракцией гражданского общества и западной дипломатии. Решение о двух государствах по-прежнему существует в качестве модели урегулирования палестино-израильского конфликта, но оно уже не привлекает такого же общественного и политического внимания. Статус-кво, созданный Нетаньяху, явно предпочтительнее в глазах большинства.
Политическая идеология вычищается из партийных программ. Некоторые партии рекламируют «прогрессивные» программы, утверждая, что у них сильная светская платформа, экологические идеи, наибольшее внимание к правам человека и «все, что угодно, кроме Биби».
Левых систематически растоптали и делегитимизировали. Они переродились в «левоцентристов», но, как и в старые добрые времена, по-прежнему не сотрудничают с мизрахами, арабами и харедим.
Все премьер-министры Израиля до 1977 года были связаны с рабочим движением. Крах партии «Авода» является еще одним доказательством того, что даже такие исторические организации могут рухнуть, если им не хватает направления и смысла.
Правые побеждают, потому что у них есть ясный и четкий нарратив. Он фокусируется на силе. Правые хотят установить еврейскую власть «от реки до моря», используя военную и экономическую мощь. Правые также с успехом идут на политический союз с ультраортодоксальными партиями, предоставляя им свободу действий, когда дело доходит до гражданских договоренностей в религиозных областях.
Институт исследований национальной безопасности в Тель-Авиве провел опрос, который показал, что более 50% евреев Израиля считают себя правыми и только 13% говорят, что они левые. В 2020 году большинству израильских евреев удобнее причислять себя к правому лагерю.
Опросы показывают, что нарратив «кто угодно, только не Биби» на самом деле укрепляет правых. Есть шанс, что те, кто бросит вызов Нетаньяху — «Ямина» Нафтали Беннета, «Новая Надежда» Гидеона Саара, НДИ Авигдора Либермана и «Телема» Моше Яалона — смогут заменить его, но также есть вероятность, что они помогут «Ликуду» взять полный контроль над правительством.
Единственный способ для левых вновь стать актуальными — это создать новый нарратив, основанный на ценностях справедливости и солидарности. Это должно быть выражением связи между всеми нами, с экономическими и образовательными производными. Успех любой компании измеряется степенью доверия между ее членами. В этом секрет скандинавских обществ, которые находятся на вершине счастья и богатства. Они должны стать образцом для нас.
Новый нарратив также должен фокусироваться на экономике. Коронавирус мог бы стать для левых возможностью вновь занять центральное место.
Новый нарратив должен касаться вопросов обороны и безопасности. Чтобы быть в безопасности на Ближнем Востоке, мы должны воплотить в жизнь видение Декларации независимости и обратиться к нашим арабским соседям. Мы должны найти подходящее решение для палестинского народа, с которым у нас общая родина. Мы должны использовать наши природные ресурсы для создания устойчивого будущего, а не быстрой прибыли для частных акционеров.
Такое изменение не происходит на бумаге. Нам нужно изменить четыре вещи: нам нужно новое и гораздо более разнообразное руководство; нам нужно изменить язык таким образом, чтобы подчеркнуть патриотическую связь с израильским обществом в целом и связь с глубокими культурными и религиозными традициями; нам нужно изменить содержание, продвигать конкретные предложения; нам нужно изменить действия, сосредоточиться на социальной и географической периферии в надежном, постоянном и заслуживающем доверия поле деятельности.
Чтобы представить себе будущее, левым нужно создать новый политический лагерь. Такого Израиль еще никогда не видел. Здесь нет коротких путей. Без этого видения, без этого повествования и без этой активности левые будут продолжать терпеть неудачу в своих поисках смысла своего существования.
Исраэль а-йом, перевод Ильи Амигуда