Дежавю: Израиль и диаспора отдаляются друг от друга
Учитывая столь калейдоскопичное прошлое и настоящее, главный вопрос заключается в следующем: кто лучше всего подходит для продолжения еврейской жизни в будущем?
Сэм Леман-Вильцигизраильский политолог и медиавед, профессор Бар-Иланского университета
За последние несколько лет отношения между Израилем и евреями мировой диаспоры, особенно американскими, ухудшились. Что здесь нового? Этот процесс продолжается уже на протяжении последних 2500 лет, начиная с вавилонского изгнания во время разрушения Первого Храма.
Евреи, вернувшиеся несколько десятилетий спустя, когда Кир разрешил это, представляли меньшинство (в основном низший класс) всего еврейского населения Вавилонской империи, поскольку многие евреи из среднего и высшего класса предпочли остаться в ее центре — в основном по экономическим причинам.
Звучит знакомо? Конечным результатом (правда, несколько столетий спустя, но тогда события развивались гораздо медленнее, чем в наше время) стали две огромные книги еврейского закона – Вавилонский и Иерусалимский талмуды. Затем потребовалось почти тысячелетие, чтобы Талмуд приобрел абсолютное значение. Это было не единственное различие между ними. В то время как в Вавилонии полный цикл чтения Торы занимал один год, в Святой земле он растягивался на три года — и так продолжалось до конца I тысячелетия нашей эры, когда еврейская община Святой Земли превратилась в бледную тень своего былого величия.
Однако гораздо менее известен тот огромный разрыв, который образовался между «восточными» евреями (Вавилон, Иран, Египет) и «западными» (Греция, Рим, Испания) за этот 1000-летний период. В двух словах, первые говорили по-арамейски, а также могли читать на иврите; вторые знали только латынь. Таким образом, эти западные евреи понятия не имели о Талмуде и развивающейся традиции устного закона, что привело к полному разрыву отношений между этими двумя основными еврейскими общинами. (Великие комментаторы Библии Маймонид в Испании, Раши во Франции и т.д. были потомками восточных евреев, которые позднее мигрировали на Запад, примерно в конце I тысячелетия нашей эры.)
Можно было бы проследить всю остальную еврейскую историю в поисках подобных расколов в еврейском мире (караимы, приверженцы Саббатая Цви), но достаточно упомянуть «иудаизмы» 19-го века: реформизм, консерватизм, современную ортодоксию и ультраортодоксию, а также реконструкционизм. И давайте не будем забывать о сионистах, бундовцах, территориалистах (кто-нибудь из них был в Уганде?), идишистах и множестве других глубоко укоренившихся еврейских теологий и идеологий.
Учитывая столь калейдоскопичное прошлое и настоящее, главный вопрос заключается в следующем: кто лучше всего подходит для продолжения еврейской жизни в будущем? Если судить по еврейской истории, есть только один ответ, состоящий из двух совершенно разных элементов. Основополагающий принцип: жить еврейской жизнью настолько, насколько это возможно. Конечно, термин «еврейская жизнь» ничего не говорит о ее содержании (подробнее об этом чуть позже), но понятие «максимальная» довольно прямолинейно: когда и только когда иудаизм — его ценности, этика, жизненные заповеди, личная идентичность и т.д. — составляют ядро личности.
Как это сделать? 1) Путем «самоизоляции» (например, проживания в Боро-парке, Бруклин, или Голдерс-Грин, Лондон) среди других «ортодоксальных» евреев, чтобы нееврейское окружение оказывало как можно меньшее влияние. 2) Жить в еврейском государстве, где символы, праздники, язык и т.д. основаны на еврейской культуре и истории и пропитаны ими.
Почему я беру слово «ортодоксальный» в кавычки? Потому что еврейская история ясно показывает, что неизменная ортодоксальность ведет в тупик. Когда был разрушен Второй Храм, саддукеи (священники и аристократия, ориентированные на Храм) выступали за слепое продолжение традиции храмового иудаизма. Фарисеи же понимали, что революционные политические и социальные перемены требуют параллельных серьезных преобразований в иудаизме — и так возник раввинистический иудаизм «устного закона».
Аналогичным образом, в 19 веке, когда эмансипация освободила европейских евреев от большинства правовых и социальных пут, многие из них также стремились приспособить изменившиеся реалии к иудаизму. Реформисты, консерваторы и модерн-ортодоксы (раввин Шимшон Рафаэль Гирш, который стремился строго придерживаться Галахи, но адаптировался к современному миру) — все они развились из этой потребности в теологической корректировке. Так же поступил и сионизм, признав, что «эмансипация» никак не подорвала антисемитизм.
Какой подход оказался верным для сохранения еврейской преемственности? Цифры очевидны. Сегодня в Израиле живет больше евреев, чем во всем остальном мире. А в еврействе диаспоры только два течения численно растут — это ортодоксы и ультраортодоксы. Реформисты, консерваторы и неаффилированные ассимилируются и вступают в смешанные браки в рекордных количествах: в США этот показатель составляет около 75%! И это не является аномалией в еврейской истории.
Возвращаясь на мгновение к западным евреям первого тысячелетия нашей эры, можно сказать, что они в основном исчезли в результате массового обращения в христианство, учитывая нехватку среди них знающих еврейских лидеров и адаптируемой еврейской теологии. Точно так же, как саддукеи, они пытались слепо следовать исключительно заповедям Торы, что было невозможно за пределами Земли Израиля. За несколько столетий их общины исчезли — тот же процесс, который медленно (некоторые утверждают, что не так уж и медленно) переживает неортодоксальное еврейство в Диаспоре сегодня.
Это не следует воспринимать как «обвинительный акт» в адрес неортодоксального еврейства, это просто зеркало, которое еврейская история ставит перед всеми нами, зеркало (если использовать метафоры), в котором все уже написано на стене. Это также во многом объясняет растущий политический разрыв между израильскими евреями и ортодоксальными евреями диаспоры, с одной стороны, и всеми остальными евреями диаспоры, с другой. Первые две группы считают личную жизнь евреев и групповое выживание первостепенными; последние, находящиеся под сильным влиянием нееврейских ценностей и взглядов в своих различных странах и не имеющие достаточного понимания еврейской истории и ее религиозных ценностей (еврейская воскресная школа не исключает этого), рассматривают действия Израиля совсем через другую призму.
Конечно, некоторые действия самого Израиля не поощряют алию (например, последнее законодательное решение правительства признавать евреями только прошедших за границей ортодоксальный гиюр). Всем этим не стоит ни гордиться, ни радоваться. Просто так оно и есть – и в значительной степени циклические «разводы и повторные браки» всегда были важной частью еврейской истории. В конце концов, наш народ изначально состояла из 12 различных племен, которые воевали друг с другом с самого начала своей жизни на Святой земле! (Прочтите Книгу Судей до конца) Будущее почти наверняка приведет к еще большему внутреннему разделению и повторному объединению.
Times of Israel, перевод Ильи Амигуда
Газа и истинный смысл понятия «геноцид»
Геноцид — это не просто синоним разрушительной войны при подавляющем превосходстве сил, с большим числом жертв среди гражданского населения
Дэвид Бернштейнпрофессор юридического факультета Университета Джорджа Мейсона (Фэрфакс, Виргиния), специалист по конституционному праву
Обвинение Израиля в совершении «геноцида» в секторе Газа стало обычным явлением на публичных протестах, в социальных сетях, в студенческом движении и в международных судебных документах. Однако чем чаще используется этот термин, тем дальше он отдаляется от своего истинного значения.
Геноцид — это не просто синоним разрушительной войны при подавляющем превосходстве сил, с большим числом жертв среди гражданского населения. Это специфическое юридическое и историческое понятие, введенное в оборот после Холокоста для описания преднамеренного уничтожения национальной, этнической, расовой или религиозной группы как таковой.
Именно наличие конкретного умысла является ключевым отличием. Согласно Конвенции о геноциде, для признания тех или иных действий геноцидом необходимо доказать, что государство стремится уничтожить саму защищаемую группу, а не просто нанести военное поражение врагу или достичь стратегических целей, несмотря на неизбежные страдания гражданского населения.
Это различие имеет принципиальное значение, поскольку войны всегда приводили к катастрофическому числу жертв среди гражданского населения. В ходе бомбардировок союзников во время Второй мировой войны погибло огромное число гражданских лиц в Германии и Японии. Некоторые операции до сих пор вызывают моральные споры. Однако ни Рафаэль Лемкин, который ввел термин «геноцид», ни разработчики Конвенции о геноциде не рассматривали эти действия как геноцид.
То, что отличало геноцид даже от жестоких военных действий, — это цель. Геноцид убивает людей из-за того, кем они являются.
Именно поэтому международные суды установили чрезвычайно строгий правовой стандарт для доказательства геноцидного намерения. В делах «Босния против Сербии» и «Хорватия против Сербии» Международный Суд постановил, что геноцидное намерение должно быть «единственным разумным выводом», который можно сделать из доказательств. Если военные действия можно правдоподобно объяснить обычными военными целями, правовой порог для геноцида не достигается.
Применение этого стандарта к Газе создает непреодолимую проблему для тех, кто обвиняет Израиль в геноциде. Намерение совершить геноцид не является разумным выводом из поведения Израиля, тем более единственным разумным.
Израиль последовательно формулировал ясные военные цели: уничтожение военной инфраструктуры ХАМАСа, ликвидация систем туннелей, предотвращение будущих атак и освобождения заложников, захваченных 7 октября. Можно критиковать израильскую тактику, оспаривать соразмерность отдельных ударов или осуждать отдельные аспекты израильской политики. Но до тех пор, пока поведение Израиля можно обоснованно понимать как преследование военных целей против ХАМАСа, геноцид не может быть «единственным разумным выводом».
Структура конфликта также принципиально отличается от признанных случаев геноцида.
В ходе Холокоста и событий в Руанде действовали организованные системы, призванные выявлять, изолировать и уничтожать гражданское население по признаку его групповой принадлежности. Жертвы отделялись от комбатантов и становились мишенью именно потому, что принадлежали к преследуемой группе.
Война в Газе представляет собой иную реальность: городские боевые действия против вооруженной группировки, укрепившейся в районах проживания гражданского населения. ХАМАС хранит оружие в жилых кварталах, размещает командные центры под объектами гражданской инфраструктуры и ведет боевые действия из густонаселенных зон. Эти факты не снимают с Израиля обязательств по международному гуманитарному праву, но дают военное объяснение вызванному этим разрушению.
Критики часто ссылаются на цифры потерь как на доказательство намерения совершить геноцид. Однако одни только цифры потерь не являются доказательством геноцида. Даже оценки, которые в целом считаются достоверными, остаются неопределенными и зачастую не проводят четкого различия между гражданскими лицами и комбатантами. Более того, законы войны проводят различие между намеренным нанесением ударов по гражданским лицам и причинением жертв гражданскому населению при атаке военных целей.
Действительно, если бы одни только жертвы среди гражданского населения были достаточным доказательством геноцида, то под это определение подпали бы многие крупные военные кампании новейшей истории, включая освобождение Европы союзниками и кампанию против ИГИЛа в Мосуле.
Это обвинение также игнорирует доказательства, не согласующиеся с намерением уничтожения. Израиль обладает подавляющим военным превосходством. Если бы целью действительно было уничтожение палестинцев как группы, масштабы смертности могли бы быть гораздо больше в течение нескольких недель. Вместо этого Израиль применяет меры, связанные с попытками, пусть и несовершенными, смягчить ущерб гражданскому населению, включая предупреждения об эвакуации, оповещения по SMS, гуманитарные коридоры, временные перерывы и процедуры «стукания по крыше» перед ударами.
Эти меры не оправдывают автоматически каждое военное действие. Однако они делают обвинения в том, что Израиль ведет кампанию по истреблению палестинцев как группы, невозможными для обоснования с точки зрения любого серьезного понимания законодательства о геноциде.
Еще один важный аспект нынешней риторики — исторический. Обвинения в том, что Израиль совершает геноцид, не возникли внезапно после 7 октября. Различные варианты этого утверждения активно продвигались в советской антисионистской пропаганде после Шестидневной войны 1967 года. Советская пропаганда стремилась представить сионизм как форму расизма, колониализма и фашизма, не просто для того, чтобы критиковать израильскую политику, но и для того, чтобы делегитимизировать сам Израиль.
Эта парадигма вновь ярко проявилась на конференции по борьбе с расизмом в Дурбане в 2001 году, где активисты НПО назвали Израиль государством апартеида, виновным в «актах геноцида». С тех пор обвинения в геноциде неоднократно сопровождали израильские военные операции, в том числе задолго до нынешней войны в Газе.
История помогает объяснить, почему обвинения появились так быстро после 7 октября, зачастую до того, как были опубликованы достоверные данные о жертвах или можно было осмысленно оценить военные действия. Во многих случаях вывод предшествовал доказательствам.
Опасность расширения определения геноцида не носит чисто семантический характер. Если геноцид станет универсальным термином для любой войны, приносящей тяжелые страдания гражданскому населению, это понятие утратит ту особую моральную и юридическую силу, которая придавала ему смысл.
Некоторые правозащитники открыто предлагают ослабить традиционное требование наличия конкретного умысла. Но переопределение геноцида таким образом превратило бы это понятие из преступления по умыслу в преступление по результату, где сами страдания гражданского населения становятся доказательством геноцидного умысла.
Такой подход не ограничился бы Израилем. Любая либеральная демократия, ведущая борьбу с укоренившейся вооруженной группировкой в городской среде, могла бы столкнуться с обвинениями в геноциде всякий раз, когда число жертв среди гражданского населения возрастает. Этот термин стал бы не столько точной правовой категорией, сколько политическим оружием.
Рафаэль Лемкин ввел в оборот это понятие, чтобы обозначить самое крайнее преступление человечества: умышленное уничтожение целого народа. Если этот термин будет расширен так, чтобы охватывать каждый жестокий городской конфликт, он в конечном итоге утратит то значение, которое изначально делало его таким мощным.
Times of Israel, перевод Ильи Амигуда