Горские евреи: сионизм и алия до Первой мировой войны
После визита Т. Герцля в Россию в 1903 году сионистская деятельность в Дербенте ожила, но одновременно усилилась конкуренция между организациями
В Дербенте объединение «Бней-Цион» арендовало просторный зал, где возникла синагога «Шаарей-Цион» — «Врата Сиона». Именно здесь сионистские идеи впервые обрели голос перед широкой аудиторией горских евреев. В 1902 г. на праздник Ошана Раба объединение устроило большое общественное собрание: торжественное выступление директора, г-на Нафтали Ицхаки, прозвучало на иврите и тут же переводилось на родной язык слушателей. Но за этим вдохновенным началом последовала буря: Асаф Агаронов резко критиковал политику авторитетного раввина Яакова Ицхаки, и внутри общины вспыхнул конфликт, парализовавший деятельность сионистского объединения.
Однако после визита Т. Герцля в Россию в 1903 году сионистская деятельность в Дербенте ожила, но одновременно усилилась конкуренция между организациями. В первые годы XX века в городе действовали две активные группы: «Бней-Цион» и «Агудат Ционей а-иеудим а-арариим» — «Сионистская федерация горских евреев». Руководители последней ясно увидели, что разобщенность мешает делу, и предложили организовать съезд всех сионистских обществ для обсуждения вопросов пропаганды и культурной работы.
Шагом в этом направлении стала встреча обоих обществ 16 июня 1907 года, на которой планировалось выбрать делегата на Восьмой сионистский конгресс. Однако конгресс совпал с сезоном сбора винограда, и ни один горский еврей не смог участвовать. В итоге представлять Кавказ на мировом форуме был вынужден Борис Певзнер, символ того, что даже в условиях разобщенности и обстоятельств история находит своих героев.
С открытием в России центрального бюро Керен Каемет ле-Исраэль – «Еврейского Национального Фонда» в 1908 году сионистские организации активизировали сбор средств для поддержки еврейского возрождения. Но эти усилия сталкивались с суровой реальностью: удавалось собирать лишь крошечные суммы. Трудное экономическое положение горских евреев не позволяло им щедро жертвовать, а сами идеи сионизма находили отклик лишь у немногих в общине. Так мечта о возрождении национального дома сталкивалась с преградами в виде повседневной нужды и осторожного скепсиса.
С самых первых шагов горско-еврейские сионистские кружки демонстрировали необычайную решимость. Они не ограничивались простым сбором шкалим и акций банка «Леуми» — символов формального членства в движении.
С начала XX века и вплоть до Первой мировой войны происходила активная алия горских евреев в Палестину. Эти переселенцы отличались от предыдущих волн эмигрантов: они стремились не просто найти кров над головой, но активно обустраивать землю, работать на ней, превращать Святую землю в пространство возможностей и надежды, искать пути выхода из бедственного положения и создавать достойную жизнь.
Их переселение отражало две ключевые тенденции. Первая — гражданская: желание закрепиться на земле, обрести надел, стать полноправными жителями своей новой родины. Вторая — политическая, социалистическая по сути: стремление решать социальные и трудовые вопросы, создавать условия, в которых община могла бы жить и работать справедливо и достойно.
Гражданскую направленность представляли четыре основные группы. Первая — дербентская, которую возглавлял раввин Яаков бен Ицхак Ицхаки. Вторая — группа горских евреев, позже обосновавшаяся в поселении Маханаим в Галилее. Третья объединялась вокруг делегатов сионистского конгресса, Богатырева и Мордехаева. Наконец, четвёртая группа находилась под руководством раввина Темир-Хан-Шуры Хизкиягу Мушаилова.
Впервые р. Ицхаки побывал в Святой земле еще в 1887 г. В Яффе он встречался с Элиэзером Рокахом, который связал его с д-ром И.Л. Пинскером и Одесским комитетом «Ховевей Цион» с тем, чтобы выяснить возможность приобретения земли в Палестине. Однако воплощение этих планов стало реальным только в начале 20 века, когда удалось приобрести землю у немецких колонистов-темплеров в районе Рамлы. Одесский комитет объявил список кандидатов на поселение на участке в 2000 дунамов, выкупленный у темплеров, и группа рабби Ицхаки проявила большой интерес к обустройству на этих землях. Менахем Усышкин был весьма заинтересован в том, чтобы горские евреи освоили земли, поскольку видел в них опытных земледельцев, которые относительно легко могли приспособиться к новым условиям. Поэтому он решил, что половина приобретенных земель должна быть отведена переселенцам с Кавказа.
Одновременно с этим несколько семей горских евреев, в том числе семья Абаевых, пытались выяснить реальные возможности репатриации. В 1904 году глава семьи Абаевых с сыном совершили паломничество и посетили святые места и новые сельскохозяйственные поселения — мошавот. По возвращении на Кавказ семья решила свернуть свои торговые дела, и в 1905 перебралась в Иерусалим, ожидая возможности отправиться в сельскохозяйственное поселение.
В 1906 году в Иерусалим прибыла семья Эзры Саади с тремя сыновьями и двумя дочерьми и поселилась в новом квартале Бейт-Исраэль. В 1907 в Эрец-Исраэль появилась еще одна группа горских евреев во главе с раввином Дербента рабби Яаковом Ицхаки.
В 1907 году на проданных евреям землях темплеров около Рамлы (место называлось Бир-Лимон или Бир-Салим) появляются первые поселенцы из числа горских евреев. Это были девять семей, среди которых семья р. Яакова Ицхаки, Маноаха Абайова (1872-1946), Рафаэля Абайова, Ехезкеля бен Яакова. Горские евреи составляли около трети всех поселенцев, им принадлежала примерно половина земель — 1060 дунамов. После того как переселенцы осели на новом месте, его переименовали в Беэр-Яаков, в честь раввина Яакова бен Ицхака Ицхаки.
Оно стало первым поселением в Эрец-Исраэль, которое горские евреи считали своим. И хотя вскоре между поселенцами Беэр-Яакова — горскими евреями и ашкеназами — участились разногласия, и многие члены горско-еврейской общины покинули это место, Беэр-Яаков остаётся символом горско-еврейского поселения в Эрец-Исраэль.
Вторая попытка основать горско-еврейское поселение в Палестине осуществилась в Маханаим, что в Верхней Галилее. В 1902-1903 годах прежние обитатели этого мошава, галицийские евреи, покинули поселение, и управлявшие делами барона Гирша в Эрец-Исраэль предложили горским евреям обосноваться там. В 1909 году в Эрец-Исраэль из Грозного прибыли 64 семьи, среди которых находились родственники М. Богатырева. Еще несколько семей последовали их примеру в 1910 г., после чего была основана горско-еврейская община Иерусалима. Несколько семей из числа новоприбывших выразили желание поселиться в Маханаим, и в начале 1910 г. они обосновались на новом месте. Дабы помочь переселенцам и укрепить еврейское присутствие в Маханаим, чиновник из ЕКО помог создать здесь школу, и Одесский Комитет выделил 1200 франков на ее строительство. Однако, с самого начала поселенцы столкнулись со значительными трудностями. Конфликты с арабским окружением, напряженные отношения с еврейскими земледельцами соседних поселений привели к тому, что наиболее состоятельные горско-еврейские семьи покинули Маханаим, а вскоре ушли и бедняки. Часть семей вернулась на Кавказ, другие разъехались по еврейским поселениям Галилеи. В итоге, к 1913 году вторая попытка евреев Кавказа основать сельскохозяйственное поселение в Эрец-Исраэль завершилась неудачей.
Словно Господь отмерял милость свою пипеткой.
Тем не менее, попытки горских евреев основать сельскохозяйственные поселения не прекращались. Ещё в 1903 Мататьягу Богатырев и Шломо Мордехаев связались с Теодором Герцлем для выяснения реальных возможностей поселения в Эрец-Исраэль. В 1906 году в Эрец-Исраэль прибыла делегация под руководством Мататьягу Богатырева, торговца лесом и тканями из Баталпашинска (ныне Черкесск). Делегация была хорошо принята, однако земли, которые могли ей предложить, вблизи от Тибериады, М. Богатырев счел непригодными для поселения, о чем написал М. Усышкину: «Поскольку было большое различие между климатом в этом месте и климатом Кубанского края, где мы проживаем на Кавказе, оно нам не подходило». После этого делегации предложили земли около Зихрон-Яакова, но сделка не осуществилась ввиду того, что делегация была вынуждена вернуться в Россию по неотложным делам.
Горские евреи серьезно готовились к приобретению земель, 25 зажиточных семей собрали 60 тысяч рублей. Однако на этот раз решить проблему не удалось ввиду бюрократических затяжек и противодействия Отто Варбурга из Палестинского бюро ВСО. Он сообщил в письме М. Усышкину, что делегация горских евреев не производит впечатления опытных земледельцев. Попытка приобретения земель в районе Далейка, к югу от Кинерета, также не увенчалась успехом. Делегация горских евреев, которая должна была выехать в Эрец-Исраэль для реализации этой сделки в 1909 году, не смогла покинуть Кубанский край ввиду введенных царской властью ограничений на передвижение кавказских евреев.
Другая группа горских евреев, состоявшая из 60 семей (300 человек), организовалась в начале 1907 в Темир-Хан-Шуре под руководством рабби Хизкиягу Мушаилова. Большая их часть состояла из земледельцев, меньшинство были ремесленниками. Каждая из семей располагала капиталом от 300 до 1000 рублей. Группа намеревалась основать в Эрец-Исраэль сельскохозяйственную колонию, и с этой целью обратилась в Одесский комитет (официальное название: Общество вспомоществования евреям земледельцам и ремесленникам в Сирии и Палестине). Однако комитет дал отрицательный ответ: «Имеющихся в распоряжении группы средств недостаточно для приобретения земли, сельскохозяйственного оборудования, скота, корма, как и для обеспечения прожиточного минимума поселенцев в течение года».
Не помогло обращение в российское отделение Сионистского исполнительного комитета. В поступившем оттуда ответе сообщалось, что речи быть не может о поселении 60 семей кавказских евреев, поскольку для обустройства одной семьи нужно 200 дунамов земли по цене 12 франков за дунам. Помимо этого, на каждую семью потребуется 1500 франков для строительства домов и возведения хозяйственных построек. Итого - 234.000 франков, а такой суммой на колонизационные нужды Сионистская организация не располагала.
Многие горские евреи уже знали: переселение в Эрец-Исраэль в ближайшее время невозможно, особенно для тех, кто испытывал нужду — а таких было большинство. Можно надеяться на что угодно, но опираться приходилось лишь на собственные силы… И вот эта статья, сотканная из волн моих строк, словно дыхание древних, скользит сквозь молчание столетий, чтобы заговорить с теми, чьи жизни оставили невидимые следы на земле и в сердце, где время превращается в память, а память — в вечность…
P.S В дальнейшем я решила публиковать познавательные небольшие статьи и очерки, поскольку соцсети не являются самой подходящей платформой для пространных статьей научного характера.
Для лиц, заинтересованных в углубленном исследовании вопросов, связанных с горскими евреями, я могу рекомендовать ряд научных публикаций, выполненных мною:
(1) יהודי ההרים. אורחות -חיים ומנהגים בקהילות הקווקז, בעריכת לאה מקדש-שמעאילוב
מוזיאון ישראל, ירושלים,2001
(2) Mountain Jews. Customs and Daily Life in the Caucasus. Edited by Liya Mikdash – Shamailov, The Israel Museum, Jerusalem, 2002
(3) История и культура горских евреев Кавказа, Институт Стратегических Исследований Кавказа, Научный редактор и составитель д-р Микдаш – Шамаилова Л.А.,
Куратор выставки в Национальном Музея Израиля, Иерусалим д-р Лия Микдашиева
Сионизм и алия у горских евреев до Первой мировой войны (1890-1914)
Приветствие от сионистов Дербента прозвучало на иврите и вызвало живой отклик у всех присутствующих
Сионистская деятельность, хотя и опиралась на многовековую традицию духовных связей с Эрец-Исраэль, стала для горских евреев новым явлением. В отличие от прежних форм религиозного стремления к Святой земле, она обрела организованное, общественное выражение и реальные практические цели.
Распространению сионистских идей в Кавказском крае способствовала деятельность организации «Ховевей Цион». Именно через российских ашкеназов, участвовавших в приобретении земель в Эрец-Исраэль, горские евреи впервые познакомились с новым сионистским движением и его задачами.
Сионистская активность среди горских евреев отличалась тем, что во главе ее стояли не только представители местной интеллигенции, но и раввины. Здесь не возникло того острого противостояния между иудейской ортодоксией и сионистами, которое наблюдалось в Восточной Европе. Напротив, движение воспринималось как естественное продолжение религиозных идеалов, глубоко укоренённых в традиционном мировосприятии горских евреев.
Для них сионизм не стал разрывом с прошлым — он стал его воплощением. Он не противостоял вере, а исходил из неё, соединяя духовное стремление с практическим действием. Именно в этом единстве традиции и обновления проявился особый характер сионистского движения среди горских евреев.
Распространение сионизма среди горских евреев началось вскоре после Первого сионистского конгресса 1897 года. Известия об этом мероприятии вызвали живой отклик и воодушевление у части горско-еврейской молодежи, хотя представления о характере нового движения оставались туманными.
Немного позднее в их руки попала брошюра Михаила Шляпошникова, изданная на русском языке. Именно она пробудила у молодых людей желание разобраться глубже: делегация горских евреев отправилась к автору, чтобы из первых уст узнать о целях и идеалах сионистского движения.
М. Шляпошников тепло принял делегатов и подробно разъяснил им все вопросы, связанные с сионистским движением. По его инициативе горские евреи создали филиал движения под названием «Шомрей Цион» («Стражи Сиона»), и в Харькове его возглавил сам М. Шляпошников, вдохновляя участников на активную работу и поддержку идей сионизма.
В конце XIX века в Темир-Хан-Шуре возникло сионистское объединение имени Мозеса Монтефиоре под руководством раввина Хизкиягу Мушаилова. Его члены видели в сионизме возможность сохранить еврейскую идентичность и духовные традиции, а также поддерживать связь с исторической родиной. Организация доверила М. Шляпошникову представлять себя на Третьем сионистском конгрессе 1899 года, ограничившись отправкой поздравительной телеграммы. На конгрессе Теодор Герцль упомянул о получении «телеграммы от черкесов-евреев на Кавказе», отметив таким образом активность даже небольших еврейских общин.
Судя по всему, это объединение просуществовало недолго. В 1900 году в Дербенте появилось новое объединение, «Бней Цион» («Сыновья Сиона»). Его участники собирались по субботам и праздникам, чтобы изучать Священное писание, еврейскую традицию и современную литературу, общались на иврите и собирали средства для переселения в Эрец-Исраэль. Эти встречи сочетали учебу, обсуждения и практическую организационную работу — участники обменивались знаниями, поддерживали друг друга и планировали будущее переселение.
Возглавил «Бней Цион» раввин Меир Ицхаки, сын известного раввина Яакова бен Ицхака Ицхаки. В объединение входило около сорока человек разных возрастов, объединённых общей идеей. Эти группы показывают, как сионизм постепенно проникал в Кавказский регион, формируя новые формы еврейской общинной жизни и сочетая традиции с современными идеями.
Накануне Четвёртого сионистского конгресса М. Шляпошников получил важное письмо от секретаря штаб-квартиры сионистского движения, датированное 7 июня 1900 года. В нём говорилось:
«На лондонском конгрессе нужно подчеркнуть универсальность нашего движения. Участие делегации горско-черкесских евреев было бы особенно уместным. Учитывая Ваши связи, не могли бы Вы организовать приезд двух-трёх самобытных представителей с Кавказа? У нас нет необходимых списков, поэтому надеемся на Вашу помощь как можно скорее».
Благодаря стараниям М. Шляпошникова на конгресс прибыли два представителя горских евреев: Мататьягу Богатырев из Грозного и Шломо (Соломон) Мардахаев из села Аксай в Дагестане. Их появление в традиционных национальных костюмах вызвало настоящий восторг у участников. С трибуны М. Шляпошников рассказал о трудностях, с которыми сталкиваются горские евреи, и о том, как глубока их привязанность к идеям сионизма. Этот эпизод стал ярким примером того, что сионизм объединяет евреев всех уголков мира.
На Кавказе была особенно популярна одна открытка к Рош а-Шана: на ней фотомонтаж соединял три фигуры: Герцля и рядом с ним Богатырева с Мардахаевым. Достоверность изображения проверить невозможно, но остаётся ясным одно: Герцль был осведомлён о «черкесских» евреях, и этот намёк на знакомство с ними придаёт открытке особую историческую глубину.
После конгресса сионистская деятельность среди горских евреев получила заметный импульс, сосредоточившись на трёх направлениях: пропаганде, сборе средств и организации. По возвращении делегатов Мататьягу Богатырев энергично начал разъяснительную работу в общинах, рассказывая о событиях конгресса на родном языке. Его слова находили живой отклик у слушателей, пробуждая интерес к сионизму и желание поддерживать историческую родину духовно и материально. Сбор средств на нужды нового ишува (еврейских поселений в Эрец-Исраэль, существовавших до создания Государства Израиль) постепенно стал привычкой и знаком общинной солидарности. Так, в канун Судного дня 1901 года в синагогах Грозного были установлены специальные чаши для пожертвований, и обе горские синагоги города собрали 13 рублей 70 копеек — символ веры и участия в судьбе далёкой земли.
Накануне Кавказского Сионистского конгресса, запланированного на январь 1901 года в Тифлисе, жизнь сионистских организаций региона закипела. Старые группы активизировали работу, а новые возникали одна за другой, словно ответ на растущий зов времени. Особенно ярко проявилась деятельность Объединения им. Мандельштама в Темир-Хан-Шуре, где основу составляли горские евреи, полные энергии и решимости участвовать в движении. В селе Учкулан, недалеко от Баталпашинска (ныне Черкесск), появилось новое объединение, символизирующее надежду и стремление общин к возрождению своей исторической родины. Казалось, каждая новая организация вела свой маленький, но важный бой за будущее народа.
20 августа 1901 года в Тифлисе открылся Первый съезд сионистов Кавказа. На него прибыли 25 делегатов — представители ашкеназских, грузинских и горских еврейских общин. Главный доклад представил Менахем Усышкин, курировавший Екатеринославский регион, в который входил и Кавказ. Он с энтузиазмом отметил, что сионистские идеи всё шире проникают в горские и грузинские общины, и подчеркнул, что движение должно идти вместе с культурным и образовательным ростом его участников.
Приветствие от сионистов Дербента прозвучало на иврите и вызвало живой отклик у всех присутствующих. Хотя по требованию властей работу съезда пришлось прервать прежде, чем были заслушаны отчёты с мест, его влияние оказалось заметным: горские евреи вдохновились идеями движения и активно взялись за сбор средств. Уже в ноябре 1901 года Богатырев передал список из 102 жертвователей — конкретный и ощутимый результат их усилий.
Пока сионисты расширяли своё политическое влияние, не менее энергично развивалась и культурная жизнь общины — и это нередко приводило к внутренним конфликтам. Особенно драматично это проявилось в дербентской общине, где борьба развернулась внутри самого уважаемого семейства рабби Яакова Ицхаки.
Нафтали Яаков Ицхаки, один из инициаторов создания еврейской школы, столкнулся с непониманием и сопротивлением со стороны отца. Более того, он обвинил своего брата Меира в безразличии к делу сионизма и добился его отстранения с поста председателя объединения. Сам Нафтали занял это место, но победа обернулась семейной драмой: отец, оскорблённый амбициями сына, сократил его наследство, лишив половины виноградника, положенного по праву.
О старой вражде я узнала из пожелтевших страниц, исписанных руками Яакова Ицхаки, страниц, потрёпанных временем и едва различимых глазу. И всё же, несмотря на прошедшие годы, эти строки снова оживают: в них звучит тихий, но бескомпромиссный голос прошлого — голос, который рассказывает о борьбе идей, о семейных узах и о том, как личные амбиции пересекались с историческим движением…
Хотелось бы вспомнить и горских евреев Азербайджана — тех, кто в истории сионизма как будто оставался в тени, почти невидимым.
В начале XX века Еврейская (Красная) слобода еще сохраняла устои прошлого. Здесь либо ещё не знали сионистских идей, либо не спешили вносить новшества в привычную жизнь общины. В Дагестане и Баку всё шло иначе: новые идеи проникали быстрее, и люди смелее их принимали. Опровергающих этот взгляд источников мне пока не встречалось.
И всё же один факт поражает: в 1909 году сионисты Слободы открыли русско-еврейскую школу. Маленькая деталь, но как будто свет в окно — знак перемен.
В Баку тем временем сионизм развивался вместе с волной идей, приходивших из России, из ашкеназских общин. Горских евреев здесь было немного, но они не оставались в стороне. Тесные связи с ашкеназами и грузинскими общинами позволяли им быть частью единого движения, объединяющего разные миры и надежды на будущее.
С начала XX века, особенно после революции 1917 года, в Баку существовали сионистские организации, открыто пытавшиеся донести свои идеи до еврейской общины. Но в Еврейской Слободе (Красной, как её нарекли в 1926 году) наблюдалась совсем иная картина. На улицах и во дворах молодые комсомольцы, полные веры в свои интернационалистские идеалы, устраивали собрания, агитации, жестко противостоя любому проявлению сионизма. Возможно, именно поэтому в Азербайджане горско-еврейских сионистских объединений было заметно меньше, чем в соседнем Дагестане, где давление на общины было слабее. Сионизм в Слободе существовал словно в тени… Большевистский код в Еврейской Слободе не предусматривал ему легального пространства — он, как невидимая рука, ограничивал инициативу, формально запрещал организацию и сбор средств, оставляя движение наедине с собственными усилиями. И всё же, несмотря на запреты, давление и постоянный контроль, идеи сионизма не угасали; они пытались сохранить связь с общим культурным и национальным наследием.
Удивительно, что и в наши дни жители Красной Слободы сохраняют память о тех, кого община воспринимала как «предателей» — людей, стремившихся угодить Советской власти, часто в ущерб интересам собственной общины. Некоторые из них впоследствии занимали высокие должности и даже фотографировались со Сталиным, однако это не изменяло их репутации среди земляков.
Статус этих первых комсомольцев в общине был особым: их положение напоминало вазу с дефектом — вещь, которую не выбрасывают, но осторожно поворачивают так, чтобы дефект оставался невидимым. Подобная метафора отражает сложное сочетание отторжения и вынужденного терпения, с которым община относилась к своим «неугодным» членам. Через эти истории мы видим, как Красная Слобода хранила свой «код» — тонкую, но крепкую ткань доверия, преданности и социальной солидарности. Каждое воспоминание о «предателях» служило одновременно предупреждением и уроком, поддерживая баланс между прощением и непримиримостью внутри общины.
Если в Дагестане до 1917 года раввины и их сыновья играли ведущую роль в сионистском движении, то для Красной Слободы нет сведений о вовлечении раввинов в эту деятельность.
Чужие разочарования всплывают, имена и даты оживают, факты мчатся сквозь статьи, раскрывая события с новых сторон. Прошлое не стоит на месте — оно движется, превращаясь в живую, пульсирующую ткань памяти общины.
История не развивается линейно; она похожа на мозаику, где каждая новая деталь гармонично вписывается в уже сложившийся узор. Только собрав все фрагменты, можно увидеть целое.
Куратор выставки в Национальном Музея Израиля, Иерусалим, д-р Лия Микдашиева