Сионистская активность среди горских евреев отличалась тем, что во главе ее стояли не только представители местной интеллигенции, но и раввины. Здесь не возникло того острого противостояния между иудейской ортодоксией и сионистами, которое наблюдалось в Восточной Европе. Напротив, движение воспринималось как естественное продолжение религиозных идеалов, глубоко укоренённых в традиционном мировосприятии горских евреев.

Для них сионизм не стал разрывом с прошлым — он стал его воплощением. Он не противостоял вере, а исходил из неё, соединяя духовное стремление с практическим действием. Именно в этом единстве традиции и обновления проявился особый характер сионистского движения среди горских евреев.

Распространение сионизма среди горских евреев началось вскоре после Первого сионистского конгресса 1897 года. Известия об этом мероприятии вызвали живой отклик и воодушевление у части горско-еврейской молодежи, хотя представления о характере нового движения оставались туманными.

Немного позднее в их руки попала брошюра Михаила Шляпошникова, изданная на русском языке. Именно она пробудила у молодых людей желание разобраться глубже: делегация горских евреев отправилась к автору, чтобы из первых уст узнать о целях и идеалах сионистского движения.

М. Шляпошников тепло принял делегатов и подробно разъяснил им все вопросы, связанные с сионистским движением. По его инициативе горские евреи создали филиал движения под названием «Шомрей Цион» («Стражи Сиона»), и в Харькове его возглавил сам М. Шляпошников, вдохновляя участников на активную работу и поддержку идей сионизма.

В конце XIX века в Темир-Хан-Шуре возникло сионистское объединение имени Мозеса Монтефиоре под руководством раввина Хизкиягу Мушаилова. Его члены видели в сионизме возможность сохранить еврейскую идентичность и духовные традиции, а также поддерживать связь с исторической родиной. Организация доверила М. Шляпошникову представлять себя на Третьем сионистском конгрессе 1899 года, ограничившись отправкой поздравительной телеграммы. На конгрессе Теодор Герцль упомянул о получении «телеграммы от черкесов-евреев на Кавказе», отметив таким образом активность даже небольших еврейских общин.

Судя по всему, это объединение просуществовало недолго. В 1900 году в Дербенте появилось новое объединение, «Бней Цион» («Сыновья Сиона»). Его участники собирались по субботам и праздникам, чтобы изучать Священное писание, еврейскую традицию и современную литературу, общались на иврите и собирали средства для переселения в Эрец-Исраэль. Эти встречи сочетали учебу, обсуждения и практическую организационную работу — участники обменивались знаниями, поддерживали друг друга и планировали будущее переселение.

Возглавил «Бней Цион» раввин Меир Ицхаки, сын известного раввина Яакова бен Ицхака Ицхаки. В объединение входило около сорока человек разных возрастов, объединённых общей идеей. Эти группы показывают, как сионизм постепенно проникал в Кавказский регион, формируя новые формы еврейской общинной жизни и сочетая традиции с современными идеями.

Накануне Четвёртого сионистского конгресса М. Шляпошников получил важное письмо от секретаря штаб-квартиры сионистского движения, датированное 7 июня 1900 года. В нём говорилось:

«На лондонском конгрессе нужно подчеркнуть универсальность нашего движения. Участие делегации горско-черкесских евреев было бы особенно уместным. Учитывая Ваши связи, не могли бы Вы организовать приезд двух-трёх самобытных представителей с Кавказа? У нас нет необходимых списков, поэтому надеемся на Вашу помощь как можно скорее».

Благодаря стараниям М. Шляпошникова на конгресс прибыли два представителя горских евреев: Мататьягу Богатырев из Грозного и Шломо (Соломон) Мардахаев из села Аксай в Дагестане. Их появление в традиционных национальных костюмах вызвало настоящий восторг у участников. С трибуны М. Шляпошников рассказал о трудностях, с которыми сталкиваются горские евреи, и о том, как глубока их привязанность к идеям сионизма. Этот эпизод стал ярким примером того, что сионизм объединяет евреев всех уголков мира.

На Кавказе была особенно популярна одна открытка к Рош а-Шана: на ней фотомонтаж соединял три фигуры: Герцля и рядом с ним Богатырева с Мардахаевым. Достоверность изображения проверить невозможно, но остаётся ясным одно: Герцль был осведомлён о «черкесских» евреях, и этот намёк на знакомство с ними придаёт открытке особую историческую глубину.

После конгресса сионистская деятельность среди горских евреев получила заметный импульс, сосредоточившись на трёх направлениях: пропаганде, сборе средств и организации. По возвращении делегатов Мататьягу Богатырев энергично начал разъяснительную работу в общинах, рассказывая о событиях конгресса на родном языке. Его слова находили живой отклик у слушателей, пробуждая интерес к сионизму и желание поддерживать историческую родину духовно и материально. Сбор средств на нужды нового ишува (еврейских поселений в Эрец-Исраэль, существовавших до создания Государства Израиль) постепенно стал привычкой и знаком общинной солидарности. Так, в канун Судного дня 1901 года в синагогах Грозного были установлены специальные чаши для пожертвований, и обе горские синагоги города собрали 13 рублей 70 копеек — символ веры и участия в судьбе далёкой земли.

Накануне Кавказского Сионистского конгресса, запланированного на январь 1901 года в Тифлисе, жизнь сионистских организаций региона закипела. Старые группы активизировали работу, а новые возникали одна за другой, словно ответ на растущий зов времени. Особенно ярко проявилась деятельность Объединения им. Мандельштама в Темир-Хан-Шуре, где основу составляли горские евреи, полные энергии и решимости участвовать в движении. В селе Учкулан, недалеко от Баталпашинска (ныне Черкесск), появилось новое объединение, символизирующее надежду и стремление общин к возрождению своей исторической родины. Казалось, каждая новая организация вела свой маленький, но важный бой за будущее народа.

20 августа 1901 года в Тифлисе открылся Первый съезд сионистов Кавказа. На него прибыли 25 делегатов — представители ашкеназских, грузинских и горских еврейских общин. Главный доклад представил Менахем Усышкин, курировавший Екатеринославский регион, в который входил и Кавказ. Он с энтузиазмом отметил, что сионистские идеи всё шире проникают в горские и грузинские общины, и подчеркнул, что движение должно идти вместе с культурным и образовательным ростом его участников.

Приветствие от сионистов Дербента прозвучало на иврите и вызвало живой отклик у всех присутствующих. Хотя по требованию властей работу съезда пришлось прервать прежде, чем были заслушаны отчёты с мест, его влияние оказалось заметным: горские евреи вдохновились идеями движения и активно взялись за сбор средств. Уже в ноябре 1901 года Богатырев передал список из 102 жертвователей — конкретный и ощутимый результат их усилий.

Пока сионисты расширяли своё политическое влияние, не менее энергично развивалась и культурная жизнь общины — и это нередко приводило к внутренним конфликтам. Особенно драматично это проявилось в дербентской общине, где борьба развернулась внутри самого уважаемого семейства рабби Яакова Ицхаки.

Нафтали Яаков Ицхаки, один из инициаторов создания еврейской школы, столкнулся с непониманием и сопротивлением со стороны отца. Более того, он обвинил своего брата Меира в безразличии к делу сионизма и добился его отстранения с поста председателя объединения. Сам Нафтали занял это место, но победа обернулась семейной драмой: отец, оскорблённый амбициями сына, сократил его наследство, лишив половины виноградника, положенного по праву.

О старой вражде я узнала из пожелтевших страниц, исписанных руками Яакова Ицхаки, страниц, потрёпанных временем и едва различимых глазу. И всё же, несмотря на прошедшие годы, эти строки снова оживают: в них звучит тихий, но бескомпромиссный голос прошлого — голос, который рассказывает о борьбе идей, о семейных узах и о том, как личные амбиции пересекались с историческим движением…

Хотелось бы вспомнить и горских евреев Азербайджана — тех, кто в истории сионизма как будто оставался в тени, почти невидимым.

В начале XX века Еврейская (Красная) слобода еще сохраняла устои прошлого. Здесь либо ещё не знали сионистских идей, либо не спешили вносить новшества в привычную жизнь общины. В Дагестане и Баку всё шло иначе: новые идеи проникали быстрее, и люди смелее их принимали. Опровергающих этот взгляд источников мне пока не встречалось.

И всё же один факт поражает: в 1909 году сионисты Слободы открыли русско-еврейскую школу. Маленькая деталь, но как будто свет в окно — знак перемен.

В Баку тем временем сионизм развивался вместе с волной идей, приходивших из России, из ашкеназских общин. Горских евреев здесь было немного, но они не оставались в стороне. Тесные связи с ашкеназами и грузинскими общинами позволяли им быть частью единого движения, объединяющего разные миры и надежды на будущее.

С начала XX века, особенно после революции 1917 года, в Баку существовали сионистские организации, открыто пытавшиеся донести свои идеи до еврейской общины. Но в Еврейской Слободе (Красной, как её нарекли в 1926 году) наблюдалась совсем иная картина. На улицах и во дворах молодые комсомольцы, полные веры в свои интернационалистские идеалы, устраивали собрания, агитации, жестко противостоя любому проявлению сионизма. Возможно, именно поэтому в Азербайджане горско-еврейских сионистских объединений было заметно меньше, чем в соседнем Дагестане, где давление на общины было слабее. Сионизм в Слободе существовал словно в тени… Большевистский код в Еврейской Слободе не предусматривал ему легального пространства — он, как невидимая рука, ограничивал инициативу, формально запрещал организацию и сбор средств, оставляя движение наедине с собственными усилиями. И всё же, несмотря на запреты, давление и постоянный контроль, идеи сионизма не угасали; они пытались сохранить связь с общим культурным и национальным наследием.

Удивительно, что и в наши дни жители Красной Слободы сохраняют память о тех, кого община воспринимала как «предателей» — людей, стремившихся угодить Советской власти, часто в ущерб интересам собственной общины. Некоторые из них впоследствии занимали высокие должности и даже фотографировались со Сталиным, однако это не изменяло их репутации среди земляков.

Статус этих первых комсомольцев в общине был особым: их положение напоминало вазу с дефектом — вещь, которую не выбрасывают, но осторожно поворачивают так, чтобы дефект оставался невидимым. Подобная метафора отражает сложное сочетание отторжения и вынужденного терпения, с которым община относилась к своим «неугодным» членам. Через эти истории мы видим, как Красная Слобода хранила свой «код» — тонкую, но крепкую ткань доверия, преданности и социальной солидарности. Каждое воспоминание о «предателях» служило одновременно предупреждением и уроком, поддерживая баланс между прощением и непримиримостью внутри общины.

Если в Дагестане до 1917 года раввины и их сыновья играли ведущую роль в сионистском движении, то для Красной Слободы нет сведений о вовлечении раввинов в эту деятельность.

Чужие разочарования всплывают, имена и даты оживают, факты мчатся сквозь статьи, раскрывая события с новых сторон. Прошлое не стоит на месте — оно движется, превращаясь в живую, пульсирующую ткань памяти общины.

История не развивается линейно; она похожа на мозаику, где каждая новая деталь гармонично вписывается в уже сложившийся узор. Только собрав все фрагменты, можно увидеть целое.

Куратор выставки в Национальном Музея Израиля, Иерусалим, д-р Лия Микдашиева