Ицкович и прочие сербы
Сейчас идет процесс прямо противоположный: евреев становится все больше
В сравнительно недавнее – советское – время евреев становилось все меньше. Приятельница, входившая в нашу молодую компанию, уверяла нас, что ее отец, Борис Иванович Ицкович, серб. Ицкович. Сербов мы тогда видели мало, но чтобы сербы так походили на евреев и чтобы наш кореш рапирист Сема Ицкович был еврей, а юрист Яков нет – наше чутье, инстинкт, генетическая реакция всячески протестовали. Наконец мы спросили ее мужа, который своей еврейскости не только не скрывал, но даже на ней настаивал. Он был математик, ответил обстоятельно и точно: «Действительно, сказал он, Борис Иванович – серб; его брат Владимир Иванович – русский; а вот их родная сестра Дора Исааковна – еврейка».
Еврейских ивановичей тогда был довольно высокий процент. Отец моей жены носил имя-отчество Михаил Иванович, отец Бродского – Александр Иванович. Как пишет Лермонтов: «Нынче поутру зашел ко мне доктор; его имя Вернер, но он русский. Что тут удивительного? Я знал одного Иванова, который был немец». Я знал рижскую еврейку с отчеством Перецовна. Ее сослали в Сибирь, тамошний милиционер, выписывая паспорт, сказал: «Нет такого имени; будешь Петровна». Мне дали имя в честь дяди, рано погибшего, в семье его звали Толик, уменьшительное от Товий, меня записали, естественно, Анатолий.
Вообще, как мы знаем, с еврейскими именами путаница должна происходить. В соответствии с хитрым защитным замыслом: чтобы человек, желающий зла лицу, к которому, как он только что слышал, обратились Николай, ошибся. Наслал проклятие на Николая, не зная, что это имя маскирующее, выставляемое специально для таких случаев. Настоящее же, Наум, известно только проверенным близким людям и для чужого недосягаемо. Прибавьте к этому экзотичность звучания некоторых имен, затрудняющую общение и просто быт в иной языковой среде. Когда после института я попал в заводской цех, рабочие моей смены упорно обращались ко мне Германович вместо Генриховича. Так что отнюдь не всегда имя заменялось на русское, чтобы скрыть, что его носитель еврей. В полном соответствии с анекдотом, никто не сомневался, что «бить будут по физиономии, а не паспорту». Но ассимиляция, получившая широкое распространение после революции 1917 года, привлекательная для самых разных национальностей, включала в себя такое приспособление имени к общепринятым – как еще один аспект вхождения и растворения в окружающей культуре. В институте я учился с китайцем, который представлялся – всем без исключения, в том числе и преподавателям – Борька. Он только обижался, что у него брали взаймы приветливо, отказ же воспринимали враждебно, – жаловался: «Дэнги есть – Борька-Борька, дэнги нет – у, брядь!» Настоящего его имени никто не знал.
Сейчас идет процесс прямо противоположный: евреев становится все больше. Если в пору цветущего госантисемитизма советских времен раскрытие псевдонимов сбрасывало человека с высот благополучия в яму второсортности (сравните: Михаил Кольцов, почти что «Не шуми ты, рожь» – и он же Фридлянд, «На гохе Ахахат хастет кхупный виногхад»), то теперь люди с фамилией Зайцев или Волков кстати и некстати упоминают, что вообще-то по матери он Фрадков или, еще лучше, Абрамович. Колумнист газеты «Еврейское слово» Радзиховский регулярно извещал, кто еще попался в сети. Когда читаешь его справки о национальном составе Российской Академии наук или нобелевских лауреатах, сердце в предвкушении числа фридляндов сладко замирает. «Японцев! – адцать. Французов!! – идцать. Евреев!!!..» Ну? Закроем глаза – сколько?! Триста? Пятьсот? Атьдесят. Тоже неплохо. «Из них скрытых!!!!..» Ну? Так я и знал! Математиков! Шахматных гроссмейстеров! Народных артистов! С каждым днем все больше и больше. И ведь не новых, а из уже имеющихся, вот в чем самая-то фишка. Как, и этот?! – вот именно. И он?! – представьте себе.
Сразу после войны наша семья, вернувшись в Ленинград, оказалась в полном безденежье, и отец стал отдавать в букинистический книги. Цену там ставили ничтожную, выручку побольше могла принести «Еврейская энциклопедия», но по сентиментальным соображениям – последнее, что осталось от родителей, – он расставание с ней откладывал. Наконец снял с полки, перевязал, сказал себе в утешение: «Да ничего в ней такого нет, сплошной Жюль Верн». Жюль Верн меня заинтересовал, я спросил, в чем дело. Оказалось, что в энциклопедии о нем статья: родился, написал, умер. Абзац: «по сообщению такого-то, мать Жюля Верна была еврейка». (Пишу по памяти: возможно, формулировалось в других словах.)
Жюль Верн – смешно о нем вспоминать. Кака не хотите? Лучший футболист 2007 года в Европе, атакующий полузащитник итальянского «Милана», игрок сборной Бразилии. Для невежд выписываю из Интернета. «Рикардо Изаксон – Kaka Ricardo Izecson Santos, по кличке Кака (Кака означает какаду) – техничный умный диспетчер, великолепный снайпер. Он красив, как Аполлон. Кака – один из лидеров сборной Бразилии. Он играет уже пятый сезон в итальянском суперклубе «Милан», где тоже является одним из лидеров. Кака – самый высокооплачиваемый игрок европейского футбола. Кроме того, великий футболист – активный деятель еврейской общины Сан-Паулу, постоянный прихожанин синагоги, занимается благотворительностью».
То есть не успели мы переварить известие, что еврей – Дэвид Бекхэм, звезда английского футбола, капитан сборной, мистер Элегантность, образец для подражания у модников всего мира, как на тебе: Кака. Сетевой журнал «Биг Соккер» (Большой футбол) опубликовал список игроков-евреев из самых известных. Затем был опрос: как вы к этому относитесь? Один из ответов был: «Псс, Бекхэм – еврей?» На что сразу последовала реплика: «Он – нет, но бабушка его – да». В отдельную рубрику выделено «По слухам, имеют еврейскую кровь» (среди них Дженнаро Гаттузо, самый яростный полузащитник «Милана»). Исключительно трогательна последняя строчка списка, об Андрее Воронине, одном из ведущих игроков «Ливерпуля»: «Не еврей, но из одесского «Черноморца»».
Вообще говоря, пристальное внимание к евреям-знаменитостям свойственно человечеству уже несколько тысячелетий. Только фигуры выбирались другие: Моисей, Илия, Давид, Мириам. Или: Спиноза, Эйнштейн, Пруст. Честно сказать: как спортсмены – так себе.
Вспоминальная молитва
Нет в этой реконструкции, очень тактично сделанной Александром Лазаревым, сенсации архивного свойства
Театр «Ленком» возобновил легендарный спектакль 1989 года «Поминальная молитва». Инсценировка повести Шолом-Алейхема «Тевье-молочник» была одной из самых успешных постановок Марка Захарова, а Евгений Леонов сыграл в ней одну из самых знаменитых своих театральных ролей. Новая версия спектакля, исчезнувшего из репертуара «Ленкома» в 1998 году, как это ни парадоксально, даже больше соответствует своему названию, чем в свое время оригинал, считает Ольга Федянина.
Тренд на возобновление в московских театрах следует за временем уходов. Преемники ушедших мастеров торопятся подчеркнуть связь с историей и традицией и вернуть в афишу названия, когда-то гарантировавшие успех и полные залы. С разным результатом: лучший пока что у «Табакерки» (ныне Театр Олега Табакова), которая триумфально, иначе не скажешь, возобновила «Матросскую Тишину» и «Ревизора».
Восстанавливая «Поминальную молитву» по мотивам Шолом-Алейхема, переосвоенным Григорием Гориным, «Ленком» рисковал довольно сильно. Исчезли из нашей жизни буквально все слагаемые, которые делали спектакль Марка Захарова событием выдающимся тогда, в 1989 году. Нет в живых Евгения Леонова — а это был его спектакль (и Тевье-молочник — его роль). Нет больше ощущения прикосновения к запретному, закрытому: спектакль «про евреев» и «про бога» еще был сенсацией, но это уже был риск на грани дозволенного, чутье к которому у Марка Захарова в зрелые его годы было безошибочным. Нет и мутного предчувствия настоящей беды и настоящей бездны: советская многонациональная конструкция уже начинала угрожающе скрипеть и крениться, но у публики, валом валившей тогда на «Поминальную молитву» в «Ленкоме», перед глазами были «всего лишь» новости из Карабаха и Сумгаита. Они окрашивали нервной, но пока еще далекой тревогой историю о том, как в одной деревне жили-были рядом русские, евреи и украинцы, а потом евреев за ночь выгнали на улицу, велев перебираться за новую черту оседлости.
Ну и последнее — нет в этой реконструкции, очень тактично сделанной Александром Лазаревым, и сенсации архивного свойства, эффекта восстановления из небытия: спектакль-то Марка Захарова с оригинальным его составом в Лету не канул, есть телевизионная версия, сделанная в 1993 году.
Когда в луч прожектора в начале спектакля выходит новый Тевье-молочник (Сергей Степанченко) и разворачивает бумажку, с которой прочитает завещание Шолом-Алейхема сыновьям, сам актер знает, и весь зал знает, что он не равняется с Леоновым, а не сравнивать невозможно. Из этого противоречия, как ни странно, спектакль и рождается заново. Вернее, по-новому встречается с собственным сюжетом. Повторить за кем-то — это ритуал, и на таком ритуале повтора держится уклад жизни. Не только театральной, но и той самой жизни в деревне Анатевка, где до поры до времени, пока повтор и ритуал действуют, существует бедная, жестокая, но все же идиллия. В которой еврейский молочник и русский урядник (Павел Капитонов) спорят, чья жена сварливее. В которой жена Голда (Олеся Железняк) не даст Тевье ни минуты покоя, но будет оберегать его, как ребенка, от всех остальных. В которой богатому старому мяснику (Владимир Юматов) почти отдадут в жены старшую дочь (Татьяна Збруева) — но если дочь влюбилась по-настоящему в другого, молодого и нищего (Виталий Боровик), то отвергнутый жених подарит сопернику на свадьбу вымечтанную швейную машинку. В которой даже погром, до поры до времени, это такая неприятность, о которой урядник предупредит тебя заранее. Впрочем, во втором действии ритуал сломается, а бедная идиллия превратится в картину опустевших, брошенных домов и в перспективу изгнания.
Марк Захаров был огромным мастером театрального пафоса и театральной сентиментальности, уравновешенных иронией, и долю горечи в своей иронии он тоже отмерял мастерски. В «Поминальной молитве» его труппа старается не потерять этот баланс смешного, возвышенного и горького. И это непростая задача, потому что для такого баланса нужно было найти новую точку опоры. Как уже было сказано, в возобновленном спектакле нет претензии на остроту или новизну, его участники не стараются «переиграть» своих предшественников. Но своему названию «Поминальная молитва» он сегодня соответствует больше, чем в 1989 году. Можно сказать, к сожалению, соответствует — это спектакль, возникший в память о целой череде очень близких потерь. Актеры сегодняшнего «Ленкома» выходят на сцену ради своей, театральной, поминальной молитвы по Марку Захарову, Олегу Шейнцису, Григорию Горину, Евгению Леонову, Александру Абдулову, Татьяне Пельтцер, Елене Фадеевой. Восстановленная «Поминальная» опирается на тяжесть и массивность утрат. Но — чисто театральный парадокс — эта тяжесть, этот вес, оказывается, может держать спектакль. Во всяком случае, пока в зале и на сцене есть люди, для которых и эти утраты, и память о них что-то значат.