Я пришел на антиизраильский званый ужин. Все пошло не по плану. Они назвали это «безопасным пространством для сложных разговоров». На самом деле им нужен был израильтянин, который бы тихо каялся.

Я понял, что вечер не задастся, когда хозяйка назвала его «безопасным пространством для сложных разговоров». За такими словами никогда не следует ничего хорошего.

«Безопасное пространство для сложных разговоров» — это обычно место, где каждый волен высказывать одно и то же мнение, но при этом использовать немного разную «терапевтическую» лексику. Несогласие приветствуется так же, как вегетарианцы на барбекю: теоретически, с радушием и без какого-либо намерения угодить.

Ужин проходил в безукоризненно обставленной квартире. Мебель в скандинавском стиле, мягкое освещение, книги расставлены не по алфавиту, а по моральной значимости.

Палестино-американский мыслитель Эдвард Саид соседствовал с французским психиатром и политологом Францем Фаноном. Американский философ Джудит Батлер прислонилась к большому тому по деколониальной архитектуре. Там было несколько книг об Израиле, но ни одна из них не была написана израильтянином, историком, военным аналитиком, носителем арабского или иврита.

Хозяева, Оливер и Беатрис, пригласили 12 человек на то, что они назвали «вечером еды, дружбы и необходимых разговоров». Позже я понял, что меня пригласили как как того, кто нуждается в «просвещении».

Беатрис встретила меня у двери с выражением лица человека, приветствующего недавно освободившегося экстремиста.

— Мы так рады, что вы пришли, — сказала она, коснувшись моей руки. — Мы боялись, что вам будет некомфортно.

— Я бывал на семейных свадьбах, — ответил я. — Переживу.

Остальные гости уже собрались вокруг огромного стола. Они держали в руках бокалы с шампанским и тихими торжественными голосами говорили о страданиях в тех местах, где им никогда не доведется побывать.

Среди них был Джулиан, юрист-международник, который специализировался на коммерческой аренде, но в последнее время увлекся вопросами международного гуманитарного права. Надя занималась брендингом и называла себя «сторителлером». Маркус был продюсером документальных фильмов, но ни один из его проектов так и не был реализован. Элеанор преподавала постколониальную литературу и в совершенстве владела академическим искусством превращать эпитеты в обвинения. Саймон работал в сфере финансов и считал себя политическим смельчаком, потому что однажды раскритиковал капитализм на ежегодном заседании Всемирного экономического форума в швейцарском Давосе.

Там также был Тео, хирург, который ничего не знал об Израиле, но знал это с клинической уверенностью.

Меня представили присутствующим. «Это наш произраильский друг», — объявила Беатрис. Я мягко поправил ее, что я не «произраильский», а настоящий израильтянин, что вызвало ропот. Это было любопытное вступление. Больше никто не был представлен страной, которую они должны были защищать. Не было никаких «это наш друг, выступающий за Францию» или «познакомьтесь с нашим противоречивым сторонником Новой Зеландии».

Очевидно, Израиль перестал быть страной. Это было расстройство личности, причем не пограничное.

— Вы храбро поступили, придя сюда, — сказала Элеанор.

— Почему?

— Ну, — ответила она, оглядывая комнату, — я подозреваю, что вы можете оказаться в меньшинстве.

— Меньшинства неприкосновенны, — сказала я, — уверен, что буду защищен.

Первое блюдо было подано на тарелках, которые выглядели сделанными вручную, потому что были изготовлены с использованием дорогостоящих материалов, чтобы подчеркнуть несовершенство. Оливер поднял бокал: «За честный разговор». Все поддержали его. Мне следовало уйти уже тогда.

Первые 10 минут разговор носил сдержанный характер. Мы обсуждали школы, цены на недвижимость, искусственный интеллект и то, потерял ли город свою душу. Затем Надя аккуратно положила вилку рядом с тарелкой и вздохнула: «Я просто не понимаю, как кто-то еще может защищать Израиль».

В комнате воцарилась тишина. Головы повернулись в мою сторону с добродушным предвкушением людей, ожидающих, что лабораторное животное выполнит знакомый трюк.

— Чего вы не понимаете? — спросил я.

— Всего этого, — сказала она.

По крайней мере, это было честно.

— Оккупация. Апартеид. Геноцид. Колониализм.

Четыре обвинения, произнесённые с размеренной уверенностью, с какой зачитывают винную карту.

— Это разные утверждения, — сказал я.

— Правда?

— Да. Даже когда речь идёт об Израиле, слова сохраняют своё значение.

Джулиан улыбнулся и сказал:

— Думаю, Надя имеет в виду, что вся эта система не имеет оправдания.

— Какая система?

— Система угнетения.

— Не могли бы вы уточнить?

Он откинулся на спинку стула. Он ожидал, что я поддержу его с моральной точки зрения, а не буду задавать уточняющие вопросы.

— Оккупация Палестины.

— Какую именно территорию вы имеете в виду?

Повисла пауза.

— Палестину.

— Да, вы это уже сказали. Какую территорию?

— Палестинскую территорию.

— Газу?

— Разумеется, Газы.

— В 2005 году Израиль вывел из Газы всех солдат и гражданских лиц.

— Это не значит, что оккупация закончилась.

— А что означало бы окончание оккупации?

— Свобода.

Это был отличный ответ, потому что в нём не было содержания, а значит, его нельзя было опровергнуть.

— Израиль вывел свои войска, демонтировал поселения, изгнал собственных граждан из их домов и оставил Газу под контролем палестинцев. Вскоре после этого к власти пришел ХАМАС, который расправился со своими палестинскими оппонентами и превратил территорию в вооруженную базу. Что из этого можно назвать колониальной оккупацией со стороны Израиля?

Элеонора опустила бокал с вином.

— Вы очень избирательно подходите к этому вопросу.

— Я исхожу из фактов.

— Факты тоже могут быть идеологически предвзятыми.

Для меня это было в новинку. Я и не подозревал, что календарь тоже можно колонизировать. Беатрис вмешалась с невозмутимостью человека, который пытается предотвратить спор о наследстве:

— Я думаю, что существуют разные истины.

— Существуют разные точки зрения, — сказал я. — Но не разные факты.

Маркус сочувственно кивнул, как будто я допустил досадную оплошность:

— Звучит очень по-западному.

— Вера в то, что события происходят в определенном порядке?

— Одержимость линейностью.

— История обычно линейна, Маркус. Происходит одно событие, затем другое. Даже документальные фильмы, как правило, придерживаются этого принципа.

Он натянуто улыбнулся. Подали второе блюдо: сибасс на подушке из чего-то зеленого и экологически чистого. Тео, который до этого хранил молчание, откашлялся и сказал: «Конечно, суть в том, что Израиль был создан европейцами на арабской земле».

Я посмотрел на него.

— Какую часть этого предложения вы хотели бы разобрать в первую очередь?

— Это просто исторический факт.

— Нет, это лозунг. Евреи, основавшие Израиль, были беженцами и коренными жителями, вернувшимися на родину своих предков. Многие из них уже жили там. Другие приехали из Европы, потому что Европа веками преследовала их, а затем пыталась истребить. После создания Израиля сотни тысяч евреев были изгнаны или бежали из арабских и мусульманских стран. Сегодня значительная часть израильских евреев — выходцы с Ближнего Востока и из Северной Африки.

Тео нахмурился.

— Но сионизм был европейским колониальным движением.

— У колониальных движений обычно есть метрополия.

— Британия.

— Британия боролась с сионистами, ограничивала еврейскую иммиграцию во время Холокоста и в конце концов ушла из региона из-за еврейских восстаний. Израиль не был создан как британская колония.

— Британия способствовала его созданию.

— Как и Иордании. Похоже, Иордания не вызывает у вас такого эмоционального отклика.

— Это другое.

Естественно. Когда дело касается евреев, все меняется.

В разговор вступил Саймон:

— Но вы же не станете отрицать, что в 1948 году у палестинцев украли их землю.

— Некоторые палестинцы потеряли свои дома во время войны. Как и некоторые евреи, например 850 000 человек, изгнанных из арабских государств. Кто начал эту войну?

— Израиль.

— Нет. Израиль провозгласил независимость после того, как согласился на раздел. Арабские армии вторглись в Израиль. Палестинские и арабские лидеры отвергли раздел и выбрали войну.

— Потому что раздел был несправедливым.

— Это позиция. Это не меняет того, кто начал войну.

— Вы слишком педантичны.

— Я описываю разницу между вторжением и тем, что в тебя вторглись. Цивилизации иногда находили это различие полезным.

Надя покачала головой.

— Вот почему эти разговоры невозможны. Вы продолжаете замыкаться в фактах.

Я уставился на нее. Это остается одним из самых громких обвинений, когда-либо выдвигавшихся в мой адрес.

— Прошу прощения, — сказал я, — я неправильно понял цель обсуждения. Я думал, мы говорим об истории, а не оперируем готовыми лозунгами.

Беатрис рассмеялась чуть громче, чем следовало.

— Еще вина?

— Да, — сказал я, — принесите бутылку.

К этому времени ритм вечера стал ясен. Кто-то выдвигал огульное обвинение. Я бы спросил, что они имели в виду. Они были бы оскорблены вопросом. Я бы привел факт. Они бы обвинили факт в отсутствии контекста. Затем они заменили бы свое первоначальное утверждение другим, не менее развернутым. Это было похоже на борьбу с туманом, только у тумана были ученые степени по многословию.

Элеанор наклонилась вперед:

— Ты хотя бы осознаешь дисбаланс сил?

— Да.

Она казалась удивленной.

— Израиль значительно сильнее ХАМАСа.

— Совершенно верно. Из этого не следует, какая сторона морально права.

— Это говорит нам о том, у кого власть.

— Да, но не о том, используется ли эта власть в целях обороны или агрессии.

— Но проблема в силе.

— Нет, проблема в поведении. Мораль не требует, чтобы крупный мужчина, на которого напал маленький человек с ножом, не ответил и проиграл.

— Эта метафора гротескна.

— ХАМАС вторгся на израильскую территорию, убивал мирных жителей, похищал семьи и запускал ракеты. Вы подчеркнули дисбаланс сил. Я объясняю, почему преимущество в силе не определяет моральный статус.

— Вы оправдываете непропорциональное насилие.

— Как выглядит пропорциональное насилие?

Она открыла рот, но остановилась. Джулиан спас ее:

— Международное право требует соразмерности.

— Это так. Но соразмерность не означает соответствия числа жертв. Это касается того, является ли ожидаемый ущерб гражданскому населению чрезмерным по сравнению с ожидаемым военным преимуществом конкретной операции.

Он напрягся.

— Как юрист-международник, я знаю об этом.

Он не был юристом-международником в этом смысле. Он вел переговоры об аренде офисов.

— Тогда почему вы позволили Элеанор использовать это понятие неправильно?

Он улыбнулся с напряженным терпением человека, которому противоречат в присутствии привлекательных людей.

— Общий правовой консенсус очевиден.

— Какой правовой консенсус?

— Международного сообщества.

— И кто это?

— Организация Объединенных Наций, правозащитные организации, ученые-юристы.

— Государства с противоположными интересами, активисты с разными моделями финансирования, диктатуры с избирателями, ученые, которые не согласны друг с другом, и организации, которые обнаружили неиссякаемый административный интерес к одному крошечному еврейскому государству.

— Вы не можете игнорировать Организацию Объединенных Наций.

— Я могу игнорировать Ливию, которая судит о правах человека, Иран, который читает лекции о правах женщин, и авторитарные режимы, которые выносят моральные суждения, опираясь на численное большинство. Блоки избирателей не становятся этическими авторитетами из-за того, что постоянно голосуют одинаково.

— Это невероятно цинично.

— Нет. Цинизм — это притворство, будто состав организации не влияет на ее суждения.

Сибасс остыл. Как и Беатрис. Оливер попытался сменить тему:

— Кто-нибудь видел новую выставку Ротко?

— По-моему, Ротко колониальный художник, — сказал Маркус.

Я не мог понять, шутит он или нет. Передышка длилась меньше трех минут. Тео вернулся к разговору о Газе.

— Даже если все, что вы говорите, было бы правдой, с чем я не согласен, как ты можешь оправдывать такое количество погибших мирных жителей?

— Я не радуюсь гибели мирных жителей.

— Вопрос был не в этом.

— Нет, вопрос был сформулирован так, будто гибель мирных жителей доказывает отсутствие оправдания. Это не так. Гибель мирных жителей — это трагедия. Она может быть вызвана незаконными действиями, законными действиями, тактикой противника, военной ошибкой или сочетанием всех этих факторов.

— Это похоже на уклонение от ответа.

— Это полная противоположность уклонению от ответа. Это отказ рассматривать каждую смерть как доказательство того вывода, к которому ты пришел до этого ужина.

Голос Нади смягчился. «Мне кажется, ты утратил человечность». Это сказала женщина, которая весь вечер рассуждала о том, что израильтяне — это геополитическая абстракция, а палестинцы — просто декоративные жертвы.

— Моя человечность не пострадала, — ответил я, — просто она не распространяется исключительно на тех, кого ваш круг общения считает модными.

Она отшатнулась.

— Это так несправедливо.

— Да. Представьте, что вас несправедливо осуждает человек, который ничего о вас не знает. Как это неприятно.

Беатрис положила руку на плечо Нади. За столом наметился эмоциональный, но не интеллектуальный раскол. Были я и некий коллективный организм, состоящий из скатерти, негодования и фамильного столового серебра. Подали десерт. Это было деконструированное тирамису, что было вполне уместно. Вечер тоже был деконструирован, но, в отличие от тирамису, от этого он не стал лучше.

Саймон зачерпнул ложкой десерт и сказал:

— Я считаю, что ответ очевиден: перемирие.

— Какое перемирие?

— Постоянное перемирие.

— При этом ХАМАС останется вооруженным?

— Перемирие должно с чего-то начинаться.

— Оно уже много раз начиналось. ХАМАС нарушал перемирия, перевооружался во время перемирий и использовал паузы для подготовки следующей атаки.

— То есть ваш ответ — бесконечная война?

— Нет. Мой ответ таков: война заканчивается, когда агрессор больше не может ее вести или считает, что цена слишком высока.

— Это варварство.

— Именно так заканчиваются войны.

— Нет, войны заканчиваются путем переговоров.

— Лишь некоторые. Другие заканчиваются в Берлине, Хиросиме, Аппоматтоксе или крахом военного потенциала одной из сторон. История — это не семинар по разрешению конфликтов.

Элеанор медленно покачала головой:

— Этот язык побед и поражений очень опасен.

— Так же, как и проигрывать войны людям, которые хотят вас убить.

— Вы сводите все к безопасности.

— Потому что мертвые люди имеют ограниченные возможности для морального роста.

Джулиан положил обе ладони на стол:

— Именно в этом проблема сионизма. Он ставит безопасность евреев выше прав палестинцев.

— Нет. Сионизм утверждает, что евреи нуждаются в политическом суверенитете на родине своих предков, потому что история неоднократно демонстрировала фатальные последствия того, что безопасность евреев зависела от доброй воли других людей.

— Это звучит этнонационалистично.

— Как и требования палестинцев о национальном самоопределении. И все же вы называете одно освобождением, а другое — фашизмом.

— Палестинцы угнетены.

— Угнетение не делает каждое политическое требование законным, каждую тактику допустимой или каждое историческое утверждение точным.

— У тебя всегда есть ответ.

Жалоба прозвучала почти по-детски.

— Да, — сказал я, — ведь я кое-что прочитал по этой теме.

Вот тогда-то вечер наконец-то перестал быть просто дискуссией.

Надя обвинила Израиль в «розовом отмывании». Маркус сказал, что хумус стал объектом культурного присвоения. Элеанор сказала, что иврит стал оружием. Тео поинтересовался, не стала ли травма евреев «формой унаследованной агрессии». Саймон сказал, что Израилю следует просто доверять международному сообществу. Джулиан назвал ХАМАС «феноменом сопротивления». Беатрис сказала, что обе стороны должны прислушиваться к мнению женщин. Оливер открыл еще одну бутылку.

Глупость перестала поступать порциями и заполонила все меню.

Я попытался, возможно, в последний раз, навести порядок.

— ХАМАС — это не погода за окном, — сказал я. — Это организация с лидерами, доктриной, финансированием, вооружением, стратегическими целями, обладающая самостоятельностью.

— Самостоятельность в условиях оккупации — это сложно, — ответила Элеанор.

— Всё становится сложным в тот момент, когда палестинцев могут привлечь к ответственности за что-либо.

— Это расизм.

— Нет, расизм — это когда к взрослым относятся как к морально незрелым детям, потому что вам неприятно признавать, что они несут ответственность за свои поступки.

За столом воцарилась тишина. Мы перешли к откровенному разговору. Я продолжил: «Вы заявляете, что поддерживаете палестинцев, но отказываетесь ждать чего-то от палестинских лидеров. Никаких компромиссов. Никакой сдержанности. Никаких демократических стандартов. Никакой защиты гражданского населения. Никакого отказа от стремления к уничтожению. Ничего. Вы оставляете за Израилем все моральные обязательства, а за его врагами — все моральные привилегии, а затем называете это состраданием».

Лицо Элеанор посуровело:

— Вы намеренно вводите нас в заблуждение.

— Нет, я слушала вас два часа. Вы знаете о конфликте меньше, чем ничего. Вы не знаете ни войн, ни границ, ни предложений, ни отзывов, ни идеологий, ни внутренних разногласий, ни юридической терминологии, ни хронологии. И все же каждый из вас говорит со спокойной уверенностью судьи.

— Это оскорбительно, — сказал Тео.

— Так и должно быть.

Беатрис тихо ахнула. Я нарушил главное правило светской беседы: можно быть невеждой, злобным ханжой, несущим вздор, но нельзя быть настолько невежливым, чтобы не заметить этого.

Оливер попытался вмешаться:

— Давайте вести себя вежливо.

— Мы были вежливы, — сказал я, — в этом-то и проблема. Вежливость весь вечер позволяла глупости маскироваться под серьезность.

Джулиан усмехнулся:

— Значит, любой, кто с вами не согласен, невежда?

— Нет. Многие знающие люди со мной не согласны. Но за этим столом таких нет.

Тирамису внезапно вызвал всеобщий интерес.

Я повернулся к Джулиану: «Вы ссылаетесь на международное право, не объяснив должным образом соразмерность». К Тео: «Вы называете Израиль европейской колонией, очевидно, не осознавая, что большинство израильских евреев не являются потомками европейцев-колонистов». Саймону: «Вы рекомендуете доверять международной системе, гарантии которой неоднократно оказывались бесполезными, когда евреи оказывались под угрозой». Маркусу: «Вы думаете, что история нелинейна, потому что однажды посмотрели экспериментальный фильм».

Он выглядел искренне уязвленным.

Наде: «Вы считаете, что эмоциональная напряженность заменяет знания». Затем Элеанор: «А вы относитесь к каждому факту, который усложняет ваше мировоззрение, как к форме насилия».

Беатрис встала:

— Я думаю, это зашло слишком далеко.

— Я тоже так думаю.

Я положил салфетку на стол. «Но прежде чем я уйду, давайте проясним, что здесь произошло. Вы пригласили одного произраильски настроенного гостя в комнату, где собрались люди, разделяющие одни и те же политические взгляды, и назвали это диалогом. Вы представили меня в соответствии с моей позицией, а затем отнеслись ко мне как к морально неблагонадежному за то, что я придерживаюсь ее. Вы выдвигали обвинения, которым не могли дать определения, ссылались на историю, которой не знали, ссылались на законы, которые не могли объяснить, и обижались, когда вас просили предоставить доказательства».

Никто не произнес ни слова.

— Вы не смелые несогласные. Вы являетесь местным филиалом международного консенсуса, созданного на основе газетных заголовков, модных приемов и опьяняющего удовольствия от осуждения евреев за неправильный образ жизни.

— Это возмутительно, — сказала Беатрис.

— Нет. Возмутительно, что Тео предположил, будто еврейская травма порождает агрессию, сидя под картиной, которую его семья, вероятно, купила у беженца.

Тео посмотрел на картину. Я понятия не имел, откуда она взялась, но к тому моменту точность уже не так важна была для всех, поэтому я решил принять участие. Саймон тоже встал:

— Ты впадаешь в истерику.

— В истерику? Я здесь самый спокойный. Я просто больше не смягчаю информацию для людей, которые считают несогласие преступлением на почве ненависти.

— Ты подтверждаешь все стереотипы о произраильски настроенных людях, — сказала Надя.

— Ты имеешь в виду евреев? Какой стереотип? Что мы в конце концов теряем терпение, когда нас поучают люди, которые познакомились с Ближним Востоком полгода назад?

— Вы невыносимы.

— Нет. Я неудобен. Это разные вещи.

Я взял свою куртку. Все в комнате смотрели на меня с возмущением, как аристократы, которые только что узнали, что их лакей умеет читать. У двери Оливер предпринял последнюю попытку проявить великодушие:

— Мне жаль, что ты не почувствовал, что тебя услышали.

— Меня прекрасно услышали. Поэтому все и расстроены.

— Возможно, нам просто стоит согласиться с тем, что мы друг с другом не согласны.

— Нет. Возможно, вам придется согласиться почитать кое-что по теме.

Он скрестил руки на груди:

— Вы действительно верите, что вы здесь единственный человек, который понимает проблему?

— Нет, — сказал я, — но я полагаю, что я здесь единственный, кто предпринял эту вульгарную попытку.

Беатрис открыла дверь. Разговор, по ее словам, стал небезопасным. Я поблагодарил ее за ужин.

Снаружи ночной воздух был прохладным и на удивление свободным от нравоучений. Я пошел домой, размышляя о странном бремени быть «произраильски настроенным» в приличном обществе. Ожидается, что одна сторона представит доказательства, историю, нюансы, сочувствие, военный опыт, юридическую точность и подробную альтернативную стратегию для каждого возможного варианта действий. Другой стороне нужно будет предоставить только прилагательные: колониальный, геноцидальный, апартеид, жестокий.

Каждое слово выкладывается на стол, как флеш-рояль. Не требуется никаких определений. Не требуется хронология. Не нужно знать о конкурирующих заявлениях. Само обвинение рассматривается как доказательство, в то время как любой ответ является доказательством черствости.

Невежество было бы менее раздражающим, если бы сопровождалось смирением. Однако невежество среди образованных людей редко существует без компании. Оно повышает статус, расширяет словарный запас и дает уверенность в принадлежности к моральному большинству. Его обладателям не просто не хватает знаний. Они считают, что знание несколько портит репутацию, особенно когда оно мешает эмоциональной ясности их выводов.

К следующему утру я получила три сообщения. Беатрис написала, что она чувствует себя со мной комфортно, но ей нужно время, чтобы справиться с моей агрессией. Надя выразила надежду, что однажды я снова обрету способность сострадать. Джулиан прислал статью газетного обозревателя, который никогда не был в Израиле.

Я ответил только Беатрис, еще раз поблагодарив ее за ужин и извинившись за свой тон. Кажется, это было излишне сдержанно.

Times of Israel, перевод Ильи Амигуда