Широко известно, что около трети евреев Нью-Йорка проголосовали за Зохрана Мамдани, и это меня не удивило, потому что большинство моих тамошних близких друзей входят в эти 33%.

Их выбор в пользу Мамдани напомнил мне о знаменитой цитате из классического фильма «Теленовости», где персонаж по имени Аарон Альтман (Альберт Брукс), умный репортер, говорит о телегеничном, но недалеком сопернике, называя его дьяволом: «Как вы думаете, как будет выглядеть дьявол, если он окажется где-то рядом? Да ладно, никто не поверит, что это парень с длинным красным заостренным хвостом… Он будет привлекательным, милым и услужливым, он получит работу, которая позволит ему влиять на великую богобоязненную нацию, он никогда не совершит ничего дурного, никогда намеренно не причинит вреда ни одному живому существу. Он просто будет понемногу снижать наши стандарты там, где это важно. Совсем чуть-чуть, просто чтобы отвлечь внимание от сути. Совсем чуть-чуть».

Осведомлённость моих друзей об антисемитизме постепенно снижалась, и теперь она практически сошла на нет. Они приняли на веру слова Мамдани, который кажется им «милым и отзывчивым». Антисемитские клише, которые часто использует Мамдани и те, кого он поддерживает, иногда маскируя их под антисионизм, а иногда нет, их не смущают. Их не расстроило недавнее заявление Мамдани о том, что американские лоббисты еврейского происхождения — «монстры», которые «проводят тёмные деньги». Их не обеспокоило и то, что, как сообщалось, перед своим избранием он сказал: «Когда на твоей шее ботинок нью-йоркской полиции, это значит, что его приложил ЦАХАЛ».

Их не смутил твит Мамдани от 8 октября, в котором он не упоминал ХАМАС и не критиковал его, но призвал «положить конец оккупации и апартеиду». То, что он много времени уделяет призывам арестовать премьер-министра Израиля Биньямина Нетаньяху и никогда не критикует других мировых лидеров, их вообще не волнует. Я попыталась понять их точку зрения и думаю, что для них главное вот в чём: если Мамдани — ярый антисионист, то это часть его имиджа, его искренняя забота о тех, кто находится в уязвимом положении. Ну да, он не осуждает фразу «глобализировать интифаду» — да и что она вообще значит? К тому же Мамдани молод и харизматичен, у него шикарная жена — художница и инфлюенсер, и они отлично смотрелись на праздновании победы «Никс» в чемпионате. Ну да, она лайкала посты, прославляющие изнасилования и убийства тысяч евреев — никто не идеален, верно?

Но больше всего меня расстраивает то, что они, похоже, забыли, через что мне пришлось пройти 7 октября, когда я думала о том, как мой сын Дани, страдающий аутизмом, справляется с ракетными обстрелами района, где он живет, и беспокоилась о том, насколько близко террористы подобрались к его поселку, который находится ближе к Газе, чем к Иерусалиму, где живу я. В тот день они выражали сочувствие нашему бедственному положению, как будто это было стихийное бедствие вроде цунами, а не преднамеренные террористические акты, направленные на развязывание войны. Возвращаясь к монологу в «Теленовостях», можно сказать, что их стандарты «мало-помалу» снижались задолго до появления Мамдани.

Люди, среди которых я выросла в Верхнем Вест-Сайде в Нью-Йорке, как правило, придерживались либеральных взглядов и интересовались политикой. Все мы получили очень светское воспитание. Я никогда не училась в еврейской школе, хотя почти все белые дети в каждой школе, где я училась, были евреями. Государственные школы Нью-Йорка закрывались на большие еврейские праздники. Мои родители были сионистами, но ни разу не посещали Израиль, в отличие от семей моих друзей. Лишь у немногих моих одноклассников была бар-мицва или бат-мицва. Мне и в голову не приходило, что у меня когда-нибудь будет бар-мицва или бат-мицва, и я выучила иврит, когда мне уже перевалило за 20.

Мои родители не бунтовали против религии, но все четверо моих бабушек и дедушек не были религиозными людьми. Даже мои прабабушка и прадедушка с одной стороны уже отошли от иудаизма. Мы соблюдали некоторые праздники и считали себя носителями еврейской культуры. Некоторые из моих друзей были детьми переживших Холокост, беженцев, чудом спасшихся из нацистской Германии. Мы не были евреями-самоненавистниками, но иудаизм просто не являлся важной частью нашей жизни. Мы никогда не сталкивались с антисемитизмом. Мне всегда говорили: «Раньше в Америке было много антисемитов, но это в прошлом». Я выросла с верой в то, что так оно и есть.

Мир вокруг нас был полон евреев. Эйб Бим и Эд Кох были мэрами Нью-Йорка. Все ходили на фильмы Вуди Аллена и Мела Брукса. Барбра Стрейзанд, Эллиотт Гулд и Джин Уайлдер были крупными кинозвездами, а Джадд Хирш, Генри Уинклер, Джильда Раднер, а позже Джерри Сайнфелд и Ларри Дэвид были популярны на телевидении. Мы слушали Боба Дилана, Саймона и Гарфанкела, Кэрол Кинг, Билли Джоэла и многих других музыкантов-евреев. Среди самых известных писателей того времени были Филип Рот, Норман Мейлер, Сол Беллоу и Джозеф Хеллер. По всему Верхнему Вест-Сайду были магазины иудаики, синагоги и кошерные мясные лавки, хотя мы туда не ходили. Когда мы поступили в колледж, от четверти до трети студентов были евреями. Мы и не подозревали, что живем в пузыре. Возможно, вы никогда не заметите, что находитесь в пузыре, пока он не лопнет.

Теперь я это понимаю. Но мои друзья из «33%» по-прежнему чувствуют себя так, будто живут в каком-то пузыре. Никто из них не является «видимым евреем», и никто из их знакомых не сталкивался с угрозами на улице или нападениями на почве ненависти. До сих пор профессиональные организации, к которым они принадлежат, не спрашивали их об отношении к сионизму. Их дети поступили в престижные вузы и теперь хорошо зарабатывают. Их главная проблема — президент Дональд Трамп и всё, что с ним связано. Каждый год они ходят на один-два митинга против Трампа и считают себя очень политически активными. Я невольно сравниваю их уровень вовлечённости с сотнями тысяч израильтян, которые во время войны еженедельно выходили на митинги с призывами к прекращению огня и освобождению заложников. На этих митингах выступающие часто упоминали о страданиях жителей Газы, а некоторые участники держали в руках фотографии убитых детей из Газы. Не говоря уже о еженедельных митингах по всему Израилю, которые проходили до войны и призывали к прекращению правительственной программы судебной реформы.

Мои друзья сказали мне, что теперь знают, каково это — жить при диктатуре, — благодаря Трампу. Но когда я спросила их, чего они лишились из-за этой диктатуры, они не смогли ответить. Несмотря на то, что они хорошо образованы и жадно читают газеты и потребляют другие средства массовой информации, они невежественны во многих вопросах, которые имеют центральное значение для понимания Израиля. Например, они знают, что Израиль был заклеймен как предприятие белых колонистов, но не знают, что 800 000 евреев были изгнаны из стран Ближнего Востока и Северной Африки в конце 1940-х и начале 1950-х годов и что большинство из них переехало в Израиль. Они также не знают, что за годы, прошедшие с момента ухода Израиля из сектора Газа в 2005 году по настоящее время, по Израилю из Газы было выпущено более 30 тыс. ракет, или что Израиль вообще ушел из сектора Газа.

В 2025 году один старый друг подумал, что я отпускаю безвкусную шутку, когда я сказал, что беспокоюсь о ракетных ударах, когда вожу Дани домой из поселка, где он живет в течение недели. Потребовалось время, и мне пришлось отправить ему несколько статей, прежде чем он смог мне поверить. После того, как он понял, его ответом было просто, что я должна немедленно бежать из этого ужасного места (у него началась истерика) и вернуться в хорошее место (Нью-Йорк). То, что в этом якобы ужасном месте моему сыну обеспечен такой уровень ухода, который могут позволить себе только самые богатые американцы, похоже, смутило его, и он сменил тему. Говорить о том, что моему сыну здесь хорошо, неловко, потому что это может поставить меня в один ряд с теми, кто не ненавидит Трампа, и настроить против таких льстецов, как Мамдани.

Из-за пробелов в их знаниях и отсутствия любопытства, когда они их осознают, нам становится практически невозможно общаться. Не уверена, что они поверили мне, когда я сказала, что большинство моих знакомых израильтян так же, как и Мамдани, хотят увидеть Нетаньяху за решёткой, но по обвинению в коррупции, по которому его судят в Израиле, а не по сфабрикованному и модному обвинению в геноциде, которое повторяет мэр Нью-Йорка. Как гласит приписываемая Марку Твену фраза, «обмануть кого-то проще, чем убедить его в том, что его обманули».

Когда начались войны с Ираном, некоторые из этих друзей связались со мной, чтобы убедиться, что со мной и моей семьёй всё в порядке, и это было приятно. Но многие решили, что я переживаю не из-за иранских ракет, а из-за гнева на Трампа. Чтобы выразить свою обеспокоенность, они присылали мне гневные тирады в адрес Трампа. Они были разочарованы и сбиты с толку, когда я выразила возмущение действиями иранского правительства. Я понимаю, что у здравомыслящих людей могут быть разногласия по поводу целесообразности участия США в войне против Ирана. Я была удивлена, хотя и не должна была, тем, что мои друзья придерживаются изоляционистской точки зрения в духе «Америка прежде всего» или, скорее, её левого варианта, согласно которому США не должны вмешиваться ни в какие конфликты, потому что Америка настолько токсична, что любые её действия — зло.

Похоже, они не задумываются о том, что из-за движения «Америка прежде всего» их родственники и миллионы других евреев не смогли спастись от нацистов. Также меня смутило то, что эти друзья ни разу, буквально ни разу не упомянули о том, что около десяти лет назад их волновало вхождение США в антиигиловскую коалицию. Они не считали, что США и другие страны коалиции виновны в геноциде из-за жертв среди мирного населения в Ираке и Сирии. Сложно представить, что они поддержали бы мэра Нью-Йорка, который значительную часть своего времени тратил на обвинения коалиции, боровшейся с ИГИЛ, в геноциде в Мосуле и Ракке, вместо того чтобы управлять городом. И ни от кого из них не было слышно ни слова, когда США развязали войны в Афганистане и Ираке после терактов 11 сентября. Конечно, они были возмущены, когда выяснилось, что в Ираке не было оружия массового поражения. Но в то время, когда США начали эти военные действия, они полностью их поддерживали, считая их оправданными из-за теракта «Аль-Каиды» в Нью-Йорке.

Я ни разу не слышала, чтобы они или кто-то другой называл сотни тысяч погибших мирных жителей в этих странах жертвами геноцида. Никому из них не приходило в голову, что резня, устроенная ХАМАСом, по доле жертв в населении страны сравнима с гибелью около 40 000 человек в США, причём не в результате четырёх авиаударов, а в результате убийств один на один. Когда я поднимала эту тему, они неизменно переводили разговор на другое. И никто из них не задавался вопросом, почему ХАМАС построил под Газой туннели протяжённостью в сотни километров, но не позволяет мирным жителям укрываться в них во время войны. И наоборот, хотя большинство моих американских подруг — убеждённые феминистки, я ни разу не слышала, чтобы они возмущались тем, как иранское правительство обращается с женщинами во время «Женской недели».

Они также не проявили ни капли сочувствия к десяткам тысяч иранских протестующих, убитых за три дня в начале 2026 года. Я могу понять, что, по их мнению, эти убийства не являются оправданием для начала войны, но я ожидала, что феминистки, в частности, проявят сочувствие к этим протестующим, большинство из которых — ровесники наших взрослых детей, многие из них — молодые женщины, снявшие хиджабы. Но они этого не делают. Мои друзья не проявляют особого интереса, когда я рассказываю им о своей повседневной жизни в Израиле. И хотя они восхищаются мэром, который осуждает Израиль за «апартеид», они не проявляют особого интереса, когда я говорю им, что моя повседневная жизнь противоречит этому обвинению. Врач, который лечит моего родственника, — мусульманин, и большинство медиков, которые ухаживали за моей матерью во время её многочисленных госпитализаций в последние годы её жизни здесь, были мусульманами, как и полицейские, которые пришли к ней домой после того, как она умерла в хосписе на дому (полицию вызывают, когда кто-то умирает дома).

Мой фармацевт — мусульманин. Когда моему сыну понадобился помощник для ежедневных занятий по специальной программе, я наняла выпускницу магистратуры, мусульманку. 7 октября я получила весточку от друзей-палестинцев, которые хотели узнать, все ли у меня в порядке, и поинтересовались, как Дани переживает войну. Некоторые из них уже много лет молятся за Дани по пятницам и гораздо больше беспокоятся о моем сыне во время последних войн, чем многие из моих старых американских друзей.

Безусловно, арабы в Израиле сталкиваются с дискриминацией, и я искренне надеюсь, что вскоре будет избрано новое правительство, которое исправит эту несправедливость и положит конец частым и жестоким проявлениям насилия в отношении палестинцев на Западном берегу со стороны израильтян. Тем не менее это не значит, что Израиль — государство апартеида, и из-за неверной характеристики страны помочь арабам, которые сталкиваются с дискриминацией, становится еще сложнее. В последнее время, когда я общаюсь со своими старыми друзьями, я чувствую себя кем-то средним между Кассандрой и занудой, постоянно приводящей факты, которые противоречат их мировоззрению.

То, что я до сих пор держу обувь у двери на случай обострения войны с Ираном, чтобы можно было быстро добежать до нашего убежища, для них ничего не значит. Мамдани — хороший парень, Трамп — плохой, а я просто неудачно выбрал место для жизни, как будто поставила палатку рядом с действующим вулканом. Но больше всего они просто не хотят об этом слышать.

Jerusalem Post, перевод Ильи Амигуда